ЮРИЙ
ПЕТРОВИЧ
ЩЕКОЧИХИН

(09.06.1950 – 03.07.2003)
  
Юрий Петрович Щекочихин
  

ПУБЛИКАЦИИ
В ДРУГИХ ИЗДАНИЯХ


ЩЕКОЧИХИНСКИЕ ЧТЕНИЯ

БИОГРАФИЯ

ПУБЛИКАЦИИ
В «НОВОЙ ГАЗЕТЕ»


ПУБЛИКАЦИИ О
ЮРИИ ЩЕКОЧИХИНЕ


ФОТОГРАФИИ

ВИДЕОАРХИВ

КОММЕНТАРИЙ К ПРОШЕНИЮ О ПОМИЛОВАНИИ

    
       
родолжение истории, рассказанной в очерке «ПОДКУП», «ЛГ» от 3 октября 1984 года)
        Однажды, просматривая утреннюю почту, на одном из конвертов я увидел знакомую фамилию. А над ней вместо обратного адреса с улицей, домом и квартирой – формулу из букв, цифр, черточек, тире. О, да вот кто это написал: оттуда, куда никто не попадает по доброй воле.
        Я вертел в руках конверт и пытался представить, во что был одет этот мой адресат, когда писал письмо, кто бросал на него, проходя мимо, взгляды, да и где он его писал: на тумбочке, как в армейской казарме?..
        Но вот какое дело! Сколько я ни напрягал воображение, увидеть его там, в колонии, у меня не получалось. Мне даже сейчас было легче представить его на праздничной трибуне, за столом переговоров, в президиуме собрания. Стройная фигура, волевое лицо, жесткий взгляд. Помню, в свое время, когда передо мной лежали его фотографии – трибуна, переговоры, президиум, - я пытался передать словами этот его фотографический образ: кого он мне напоминал? Откуда взялось ощущение, что я уже когда-то видел этого человека? И понял, вернее, вспомнил. Именно такими представали с экрана летчики и командиры авиационных полков в сладких фильмах нашего детства.
        Ну ладно. Открыв конверт, я обнаружил в нем два письма, маленькое и большое. В маленьком было сказано:
        «Уважаемый Щекочихин Ю., здравствуйте! Вас беспокоит бывший рыбак, ныне отбывающий наказание в колонии-поселении, Закурдаев Вячеслав Иванович. Прежде всего благодарен Вам за оценку моего прошлого труда. Мне многое, очень многое хотелось бы рассказать Вам, но Вы слишком далеко, а письма для этих целей не годятся. Прошло более шести лет моего заключения. За это время я прошел длинный путь и вот теперь в колонии-поселении. Работаю плотником-бетонщиком. Работа трудная, но работать надо. Рядом река, хоть и маленький, а все же флот. Несмотря на все пережитое, я не сломался, не пал духом, верю в наше общее дело и остался верен идеалам нашей партии, в которой состоял более 28 лет. Я обратился в Президиум Верховного Совета РСФСР с ходатайством о помиловании. Посылаю Вам копию прошения и очень прошу, если сможете, помогите старому капитану».
        «С уважением», дата, подпись.
        Второе письмо было копией прошения В. И. Закурдаева в Президиум Верховного Совета РСФСР о помиловании.
        Что в нем было? Рассказ о собственной биографии, в чем-то типичной для представителя его поколения: и гибель отца на фронте, и раннее взросление – в четырнадцать лет уже матросом на Волге, и потом – работа, работа, работа. Матрос, штурман, капитан, начальник тралового флота, начальник Всесоюзного объединения. От северных морей до южных, от юнги – до председателя международных смешанных комиссий по рыболовству, от никому не известного сталинградского пацана – до депутата Верховного Совета СССР.
        «В заключении тоже не потерялся, активно участвовал в общественной жизни, четыре года был председателем совета коллектива и зам. председателя совета коллектива учреждения. В сентябре 1985 года как твердо вставший на путь исправления был переведен в колонию-поселение. По итогам квартала начальником учреждения объявлена благодарность.
        Убедительно прошу Президиум Верховного Совета РСФСР простить меня и помиловать. Заверяю, что никогда и ни при каких обстоятельствах не нарушу советских законов и норм социалистического общежития, буду свято чтить государственные интересы. Осужденный В. Закурдаев».
        Читая эти письма, я снова, как когда-то давно, испытывал противоречивые, мучительные чувства. Является ли судьба Закурдаева закономерным воплощением социальной справедливости? Или же, как в старой детской игре, ему просто выпал жребий, именно в него ткнули пальцем и радостно закричали: «тебе водить!»
        Точно такие же чувства испытывал я, когда собирал материалы, а потом писал судебный очерк «Подкуп» («ЛГ», 3 октября 1984 г.), в котором рассказывал о взлете и падении Закурдаева. С одной стороны его вина не вызывала сомнений, не могло идти речи ни о следственной небрежности, ни о судебной ошибке. Его уголовное дело было одним из многих в цепочке аналогичных дел, которые кто-то, скорее всего коллега-журналист, окрестил «делом «Океан». Тогда, на рубеже семидесятых и восьмидесятых годов, на скамье подсудимых оказались ответственные работники Министерства рыбной промышленности СССР и темные личности без определенных занятий, именитые чиновные люди и безымянные дельцы, ворочающие средствами в десятки зарплат чиновных людей, заместитель министра и продавец с тремя классами образования.
        Несмотря на полное отсутствие информации (а было в нашей недавней истории и такое), о «деле «Океан» знали и в рабочих курилках, и в литературных салонах. Многое из того, о чем говорилось, не соответствовало действительности, было немало домыслов и слухов, но у всех тогда появилось одно общее ощущение: «Наконец-то…».
        И дело было даже не в конкретных личностях, превращающихся из недоступных начальников в задержанных, подследственных, подсудимых, и даже не в суммах, которыми оценивалось их конфискованное имущество. Просто, как мне кажется, духота общественной жизни тех лет требовала разрядки, грома, молнии, озона. Открытые, чуть ли уже не становящиеся узаконенной нормой злоупотребления – экстренного хирургического вмешательства. И вмешательство – ожидаемое и желаемое всеми, кто хотел оздоровления общества, - началось.
Тогда-то и был задержан – в Москве, после очередного заседания очередной международной смешанной комиссии – Вячеслав Иванович Закурдаев.
        Те, кто в то время попадал на скамью подсудимых, не вызывали общественного сочувствия. И не только за их вскрытый на следствии и в суде образ жизни и способы обогащения. За проворовавшимися руководителями разных рангов видели еще и провалы в экономике, и искусственный дефицит, и очереди в магазинах, и застой в общественной жизни.
        Такими их видели, не вглядываясь в лицо каждого в отдельности. Виноваты – надо платить.
        Арест Закурдаева, суд над ним и – публикация очерка «Подкуп», в котором его история была предана огласке, пришлись по времени на разные периоды нашего общественного развития. Мы все дождались ветра перемен, и звонки «Кыш от Ивана Ивановича» стремительно терпели неудачу. Обо всем этом раньше не принято было говорить вслух, надо наказывать каждого, преступившего закон, несмотря на пост, должность, общественное положение. К этим истинам постепенно начинали привыкать. «Сняли такого-то», «арестовали того-то», «следователи сидят там-то» - эти новости передавались из уст в уста, и за обилием новостей уже забывалось «дело «Океан». Никто не должен уйти от ответа, так, как жили раньше, жить больше не будем.
        И потому, наверное, во многих читательских откликах я увидел негодующие ноты: что это вы вступаетесь за высокопоставленного преступника?! «Пишете: его считали неподкупным? Знаем мы таких неподкупных!», «Взял всего тысячу, две хрустальные вазы, пальто из кожзаменителя. Вы что, маленький?! Это то, что нашли!», «Жил скромно? Наверняка еще где-нибудь дача построена на имя тещи или на фамилию шурина!» И так далее, и так далее. Свидетельствую: все эти домыслы – неправда.
        Дело Закурдаева вел Владимир Иванович Калиниченко, старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР. Мы знакомы с ним давно, знаю, как он работает, знаю, он не только старается доказать, что человек виновен, но и с такой же тщательностью ищет все смягчающие обстоятельства виновного человека, и он разобрался: да, Закурдаев жил скромно, да, он не был стяжателем, да, он отличался от многих, ему подобных.
        Но я и тогда отлично понимал, чем было вызвано недоверие читателей и почему в Закурдаеве не хотели видеть никого больше, кроме как обыкновенного матерого взяточника. Какие бы смягчающие обстоятельства не были у него, он должен был платить и за тех, кто взял больше, чем он, и за тех, кто еще продолжал и продолжает брать. То есть Закурдаев являлся представителем той социальной популяции, которая, по мнению многих, несла ответственность за все, что у нас происходило.
        Та история уже забылась, больше не вспоминают о знаменитом в свое время «океанском» деле, другие уголовные дела стали и становятся предметом разговоров, и кажется, что к прошлому нет возврата: борьба за порядок во всех сферах нашей жизни превратилась из благих пожеланий в государственную политику.
        Но, анализируя сегодняшнюю почту, вдруг обнаруживаем: сколько бы уголовных дел не возбуждалось, сколько бы руководителей различных рангов – будь то начальник цеха или домоуправ, руководитель главка или министр – ни отправлялось на скамью подсудимых, какие бы переговоры ни звучали в зале суда, кому-то из наших читателей все равно мало. То и дело читаешь «сняли с работы, а надо было посадить», «дали восемь, а надо было бы пятнадцать», «дали пятнадцать, а надо было бы к стенке».
        Можно было бы радоваться, что таким непримиримым стало отношение общества к любым отступлениям от норм нашей жизни. Но что-то не до радости. Слишком уж многим только в прокуроре, только в милиционере видится разрешение всех проблем. Будто речь идет о поле, усеянном сорняками: все вырвем, тогда и заживем.
        Но разве все так просто? Ведь и так бывает! Не успевает утихнуть общественное возбуждение вокруг ареста, суда и приговора одному руководителю, как и его преемник уже оказался в тюремной камере. Так что людей-то можно менять и менять: с треском, грохотом, шумными судебными процессами, а толку-то окажется на ерунду, на копейку.
        Опасная штука – кампания, даже нацеленная на всеобщее благо. Жажда кампании – еще опаснее. Когда я читаю или слышу: ату их, ату! - то больше всего боюсь тех, кто громче всех кричит «ату!»..
        С ними-то, с теми, кто кричит и жаждет крови, ничего такого не происходит?
        Не так давно мне позвонил заместитель одного московского таксопарка и попросил встретиться. «У нас в парке, - начал заместитель директора при встрече, - арестовано и осуждено много руководителей за различные злоупотребления. Я пока здесь перед вами… Сколько копались в моей биографии – ничего подсудного не нашли. Я чист!» - «Не сомневаюсь, но и не понимаю, зачем вы мне это говорите». - «А вот для чего». И заместитель директора, немолодой, усталый человек с несколькими орденскими планками на пиджаке, с горечью рассказал, что сейчас трудно стало работать, бороться за дисциплину. «Ловим водителя на нарушении, объявляем выговор, хотим лишить премии, а он тут же, во всеуслышание: начальник хотел, чтобы я ему на лапу положил, вот почему и выговор клеит!.. Хотим одну бездельницу уволить – не можем. Кричит на всех углах: он, то есть я, хотел с меня взятку взять, я отказалась, теперь ко мне и придирается… Приходят комиссии, следователи. Что делать, товарищ журналист?»
        Как мне ответить заместителю директора? Что сказать? Что социальная демагогия – это тоже плата за стиль жизни ранее проворовавшихся коллег?
        Сказать, конечно, можно, но страшно то, что те, кто кричит «ату», находят своих благодарных слушателей. Не могу забыть, как молодой следователь делился со мной своей мечтой выйти, как он выразился, на какого-нибудь «козырного». Его не интересовало просто преступление, он равнодушно отлынивал от «мелочевки»: подумаешь, у кого-то квартиру обокрали! Ну и что? Дело пустяк, а общественный резонанс – «на нуле» (снова цитирую). Вот если бы схватить за руку какого-нибудь начальника, и чем выше – тем лучше. Сначала я посмеялся над его глупой одержимостью, а потом понял, что смеяться-то не стоит… А не пойдет ли он на натяжки и фальсификацию для того, чтобы потрафить потребности в жертвоприношении? Мало ли в нашей почте писем о судебных ошибках? Запустить-то сегодня следственно-судебную машину легко, часто одного письма хватает, остановить ее – отчаянно трудно.
        Сегодня, анализируя судебную практику последнего времени и почту, которую в связи с этими процессами получает редакция, иногда только создается впечатление, что не только районы и города, но и целые республики соревнуются в том, сколько бывших руководителей окажется на скамье подсудимых. Да, многие за дело, но некоторые-то за компанию! Взять ту же Молдавию, где арестованы и осуждены многие председатели колхозов, чья вина заключалась лишь в том, что они исправно исполняли директивные указания вышестоящих органов.
        У Жоржа Сименона есть повесть «Желтый пес». Мегрэ, приехав в маленький провинциальный городок, становится свидетелем целой серии преступлений. Они происходят одно за другим, городок в панике, Мегрэ ничего не предпринимает, отцы города обеспокоены, и наконец мэр кричит знаменитому сыщику: «Да арестуйте же кого-нибудь!» Арестуйте – чтобы общественное мнение успокоилось, чтобы не имело оно претензий к отцам города.
        Вот что приходит сейчас на память.
        Не слишком ли легко: только арестом скомпрометировавших себя «начальников станций» мы хотим заплатить сегодня за прошлые «нескончаемые аплодисменты, переходящие в овации», за бесконтрольность одних и открытое стяжательство других, за администрирование в экономике вместо компетентного руководства ею, за порожденный этим администрированием обман и приписки, за непробиваемые стены, которые выстраивали на пути тех, кто мечтал о правде и отстаивал правду.
        Речь не о том, что кто-то нарушает закон по нечаянности, а иногда – и по производственной необходимости. И даже не о том, к каким непоправимым сдвигам в общественном сознании может привести «арест во благо». Говорю о понимании. О ясном представлении, что из чего берется, из какой почвы растет.
        Уповая на силу закона, не забудем ли мы, что закон – лишь один из рычагов общественного регулирования. «Один из»! А что же тогда делать с честным бюрократом? С неоступающимся дураком? С «не злоупотребляющим служебным положением» бездельником? С тем самым слоем «средних руководителей», не желающих никаких перемен, потому что они, перемены, угрожают их спокойствию, их благополучию?
        Читая нашу почту, ежедневно сталкиваешься с примерами, как искусно кое-кто из них приспособил букву закона и «актуальные указания» о перестройке для оправдания своей бездеятельности, как умело баррикадируют они старыми инструкциями живое дело, с какой настойчивостью затягивают разрешение простого житейского конфликта. Читаешь письма и невольно думаешь: вот бы прокурора сюда, вот бы на скамью подсудимых за хамство, волокиту, презрение к нижестоящему по служебной лестнице человеку… Да только будет ли толк от прокурора? Он скажет: «Все в порядке, закон не нарушен». И разве, снова подчеркну, в одном прокуроре суть?
        Мне рассказывали, как совсем недавно какой-то делец обратился к архитектору с необычной просьбой: спроектировать ему особняк так, чтобы с дороги он выглядел как одноэтажная избушка, а на самом деле в нем было бы три этажа. Тоже своего рода «перестройка», учет ветров времени, умение приспосабливаться к общественному мнению. Не так ли многие сегодня скромным фасадом прикрывают старые, отжившие взгляды? Но если делец маскирует свое богатство, то какой-нибудь чиновник – духовную убогость и профессиональную несостоятельность. И мало утешения, что серый цвет все-таки светлее черного. Все равно – одна гамма.
        Да, хочется жить по-новому. И не когда-нибудь, а завтра, утром, через минуту. А кто может помочь в этом? Кто пооперативней? Оперативники?
        Да, я хорошо помню собственное ощущение бессилия, когда, пытаясь помочь человеку, ставшему жертвой за свою честную, принципиальную позицию, натыкался на непробиваемую стену из отписок, равнодушного молчания, невидимых телефонно-банных связей. Ах, думал я, как хорошо было бы, если бы к их парадным подъездам подъехал «воронок» и в их кабинеты мимо удивленных секретарш прошли двое в форме или пятеро в штатском. Ведь за боль и унижение надо отвечать болью и унижением, за преследование – преследованием!
        Пускай ответят не липовыми выговорами, по-настоящему – по правде! – за сломленную судьбу комсорга одесской мореходки Николая Розовайкина («ЛГ», 19 января 1983 г.), и за мытарства бакинского замполита Намеда Алиева («ЛГ», 2 апреля 1986 г.), и за бессонные тюремные ночи узбекского педагога Дильмуратова («ЛГ», 18 сентября 1985 г.)!
        Вот так представлялось мне в минуты, казалось, справедливого гнева торжество справедливости.
        Но все больше и больше я понимаю, что дело вовсе не в конкретной личности, которая занимает конкретное кресло. Сама должность, кабинет, кресло должны быть под постоянным общественным контролем, открыты для критики, подвержены общественному взгляду, немыслимы без гласности. Вот она, гарантия!
        Гарантия – в демократических преобразованиях нашего общества, в перестройке управления экономикой, а не в молохе репрессий, который перемелет – что за наивная надежда! – всех взяточников, казнокрадов и расхитителей. Гарантия – в невозможности жить по законам корпоративной морали, при которой должность и занимаемый пост сами по себе являются индульгенцией за безнравственные поступки, и негласной надбавкой к зарплате в виде благ и преимуществ, недоступных простому смертному, а не в том, что того или другого руководителя лишат индульгенций и надбавок. Гарантия, наконец, в создании такой общественной атмосферы, при которой донос считался бы самым позорным из человеческих пороков.
        Одна фраза Вячеслава Ивановича Закурдаева очень долго не давала мне покоя. Как-то в разговоре со следователем В.И. Калиниченко, он сказал: «Эх, Владимир Иванович, сказали бы мне раньше, что то, что я сделал, делать было нельзя». Если кто-то говорит, что не знал, что нельзя, допустим, грабить прохожего на вечерней улице – ему и то не верят. А это-то кто говорит? Солидный человек, большой руководитель, без пяти минут доктор наук, орденоносец, депутат!..
        Но чем дольше я думал над этой фразой, тем больше убеждался: нет, не все просто в этом «сказали бы мне раньше». Не о том, что взятка – преступление, сказали бы. Это-то он и без следователя знал. О другом.
        О том, что многие руководители жили по «законам», принятым в их келейном кругу (больше допусков, ниже нравственная планка – сколько мы знаем подобных примеров из совсем недавнего прошлого). О том, что для таких, как они, формировалась особая, «корпоративная мораль».
        О том, наконец, не сказали, что мнение «снизу» не менее важно, чем директивные указания сверху, хотя бы потому, что без открытого, во весь голос обсуждения судьбы страны, уважения к мнению каждого человека, независимо от должностей и постов, любое решение сверху может превратиться в пустую бумажку для узкого круга.
        Ему не сказали, потому что тогда говорить это было не принято. Он не услышал, потому что слушать приучен не был.
        Не повторить бы этих ошибок!
        И последнее. Нет сомнений в вине В. И. Закурдаева. Но тем не менее я прошу учесть и мой голос при рассмотрении Президиумом Верховного Совета РСФСР его ходатайства о помиловании. Что касается Закурдаева, то он, мне кажется, за свои ошибки уже заплатил.

«Литературная газета», 16 июля 1986 года
       

2003 © «НОВАЯ ГАЗЕТА»