ЮРИЙ
ПЕТРОВИЧ
ЩЕКОЧИХИН

(09.06.1950 – 03.07.2003)
  
Юрий Петрович Щекочихин
  

ПУБЛИКАЦИИ
В ДРУГИХ ИЗДАНИЯХ


ЩЕКОЧИХИНСКИЕ ЧТЕНИЯ

БИОГРАФИЯ

ПУБЛИКАЦИИ
В «НОВОЙ ГАЗЕТЕ»


ПУБЛИКАЦИИ О
ЮРИИ ЩЕКОЧИХИНЕ


ФОТОГРАФИИ

ВИДЕОАРХИВ

ПОЩАДА (О «детях риска» и риске эксперимента)

    
       
Мне предоставили небольшую комнату: стол, несколько стульев, плакаты на стенах, которые придают любому помещению, даже с геранью на подоконнике, казенный вид. Но в конце концов здесь не чай распивают и не диски слушают.
        Первым вошел Миша: улыбка до ушей, вежливое у порога «разрешите?», открытый взгляд, готовность тут же выложить свое «дело». Миша с приятелями – одноклассниками однажды пришел на кладбище и разбил, покорежил несколько памятников.
        - Скажи, Миша, с чего вам вздумалось идти на кладбище?
        - Отмечали мой день рождения, выпили, а потом кто-то сказал, что нужно ребят спасти, наших знакомых: их арестовали за то, что они разбили памятники. А если мы сейчас пойдем и то же самое сделаем, то в милиции подумают, что это не они, а другие.
        - То есть вы хотели создать своим приятелям ложное алиби? Так это, по-моему, называется?
        - Ага, - согласился Миша.
        Миша, по его словам, не знал, что совершает преступление, и очень удивился, когда за ним явились работники милиции…
        Вторым вошел Саша. У него неторопливая речь, взгляд равнодушный, мимо, в окно. Он, в отличие от Миши, понимал, что совершает преступление.
        Говорит:
        - Я ударил ее по лицу.
        Он зашел в магазин, покрутился возле прилавка, зачем-то ткнул пальцем в рыбину, и тут продавщица сказала, что он, наверное, хочет украсть эту рыбину, и очередь на него зашумела, а он, не говоря ни слова, дал продавщице пощечину.
        - Я не собирался красть, - говорит Саша. – Не верите?
        Я ответил, что верю и дело совсем не в рыбе, а в ударе: как рука-то поднялась?
        - Да я «бормотухи» выпил, - отвечает Саша.
        Еще один вошел в комнату, зовут Игорь. Если и те двое были безусыми, то этот и подавно пацан – ему еще в «чижика» играть и мультики смотреть. Запинаясь, как у доски, он рассказал, как шли вчетвером по темной улице, увидели девчонку в дорогой меховой шапке…
        - Сняли шапку, а дальше что было? – спрашиваю.
        - Ну, побежали… - еле слышно отвечает он.
        - Это-то ясно. Что с тобой на следующий день было, через неделю, через месяц? Тебе хотелось найти ту девчонку, извиниться, вернуть шапку? Все-таки зима, холодно.
        Он отрицательно машет головой, потом, запинаясь, говорит:
        - Б-боялся.
        Но когда я спросил Игоря, явился ли этот страх – страх возмездия – самым сильным из пережитых в жизни, то оказалось, что нет: страшнее стало тогда, когда до суда его поместили в следственный изолятор (в тюрьму, как считает он) и такие его там встретили «пацаны», что вспомнить их – и то страшно.
        - Не хочу в колонию, - по-детски вздохнул он в конце нашей беседы.
        Потом в комнате сидел Юра, потом Олег, потом еще один Саша и еще один.
        Преступления, за которые они были осуждены, не отличались ни дерзостью замысла, ни необычностью исполнения, ни хитростью сокрытия следов. Но именно такие, обычные и бесхитростные, и составляют сегодняшнюю картину подростковой преступности. Но давайте не будем перечислять причины, которые привели их к преступлению. Об этих причинах сказано и написано так много, что даже сам «трудный» подросток (тому я не раз бывал свидетелем) распишет вам подробно, почему повлияла на него улица, как отразились на его воспитании дрязги в семье и равнодушие учителя, кто не вовремя подтолкнул его к преступлению, а кто вовремя не остановил.
        Давайте о другом – о закономерном финале преступления, то есть о наказании. А для этого предлагаю небольшой психологический эксперимент.
        2.
        Представьте, что вам, читатель, предстоит сейчас определить наказание Мише, Саше, Игорю. У вас в руках Уголовный кодекс. За преступления, которые они совершили, можно и отправить в колонию на год, три, пять, а можно обойтись и без этого, то есть наказать, оставляя на свободе. И те, и те меры законом предусмотрены. Не будем спорить о сроке. Только одно: наказание должно быть мягким или жестким?
        Миша в школе занимался в физическом кружке, мечтал поступить в «мореходку», по характеристике «добр и общителен». Саша работал на заводе, сдал разряд, ходил в секцию дзюдо, школу бросил, но мечтает доучиться в вечерней. Любит девчонку, на которой мечтает жениться. Игорь учился на тройки, но, по мнению родителей, не без способностей. Увлекается техникой, помогает по дому. Да, у каждого есть мама, которая сейчас плачет, есть мечты, которые в вашей воле мгновенно оборвать: ни тебе мореходки, ни свадьбы с куклой на радиаторе машины.
        Какое же вы наказание вынесете?
        Усложним задачу: Миша разбил памятник на могиле близкого вам человека, Саша дал пощечину вашей жене, Игорь сорвал шапку с вашей дочери.
        Какое чувство у вас пересилит? Куда их? В колонию? Или снова – в школу, на завод, в свой двор, в свою семью?
        Как вы уже догадались, ребята, с которыми я разговаривал, - а происходило это в одном из общественных пунктов охраны порядка города Курска – оставлены на свободе: они получили отсрочку исполнения приговора.
        Хорошо помню, какие споры разгорелись пять с половиной лет назад вокруг этого принципиально нового закона. Не даст ли он обратный воспитательный эффект? Справятся ли государственные и общественные организации, которым, согласно новому закону, поручался надзор за подростками, остановленными на пороге колонии? Помню разговоры с судьями и работниками инспекций по делам несовершеннолетних: одни готовы были немедленно предоставить отсрочку всем, другие, наоборот, сомневались в каждом подростке. Да и ясно было, как непросто провести в жизнь этот новый закон. Определяя подростку меру наказания (допустим, три года лишения свободы), суд не только объявлял ему, что приговор отсрочен на полтора, скажем, года, но и налагал на него определенные обязанности, невыполнение которых грозило лишь одним: прекращением отсрочки. А как уследишь за подростком? Да и поймет ли он, что общество предоставило ему еще одну возможность исправиться, а не просто погладило по головке и отпустило из зала суда? А как воспримут это его сверстники, товарищи по школе и двору?
        Хотя прошедшие пять лет полностью подтвердили эффективность новой юридической меры, единичные ошибки – дали отсрочку, а мальчишка взял да киоск ограбил – настораживали. Поэтому число подростков, получивших отсрочку исполнения приговора, варьируется в разных областях – от 15 до 25 процентов, то есть их не так много, как можно было предполагать пять лет назад.
        В Курской же области половина (!) несовершеннолетних преступников, представших перед судом, остается на свободе. Подобное использование нового закона – уже эксперимент. Что за ним? Излишнее великодушие или тонкий расчет?
        Услышав только эту цифру, нужно было бросать все дела и выписывать командировку в Курск. А для того, чтобы не ошибиться и не ввести в заблуждение читателей, редакция обратилась в Министерство внутренних дел СССР с просьбой направить с корреспондентом «Литературной газеты» своего ответственного работника. Вот так на десять дней мы оказались в Курске с человеком, которого я давно знаю и мнение которого, признаюсь, очень ценю.
        Начальник инспекции по делам несовершеннолетних МВД СССР полковник милиции Геннадий Иосифович Фильченков отличается поразительной чуткостью ко всему новому (будь то неожиданный опыт районного инспектора или острая статья в газете), знанием стратегических направлений борьбы с подростковой преступностью и – очень ценным – доверием к личности подростка. Поэтому сейчас, опираясь и на его мнение, я могу написать: в области проводится удивительный эксперимент, который уже сегодня дал результат тоже в принципе, удивительный. Вот какой: в Курской области уровень преступности среди подростков стал в два раза меньше, чем в среднем по стране.
        То есть пощада, доверие к подростку приводят к снижению преступности, а не наоборот. Добро все-таки сеет добро, а не разгильдяйство, разнузданность, неуважение к обществу, презрение к закону, как, к сожалению, кое-кто думает.
        Ходячее мнение, что жестокость поможет нам искоренить правонарушения, становится особенно единодушным, когда речь идет, увы, о самых юных. Что только не предлагают некоторые читатели. И «стричь» их поголовно, и «сечь», как в добрые старые времена, и «поджечь землю под ногами хулиганов». Помню письмо, в котором предлагалось выселить всех малолетних правонарушителей. Куда только? На Марс, что ли?
        3.
        Из окна комнаты, где проходили мои встречи, я видел, как, беспечно переговариваясь между собой, подбрасывая на ходу попавший под ноги мячик, уходили несколько курских ребят, которые, если бы не было закона об отсрочке исполнения приговора, скорее всего отбывали бы сейчас свои сроки в колонии. Они шли, и можно было бы, вдруг вспомнив высокий стиль, сказать, что уходили они дальше в жизнь. Вот так беспечно болтая? Подбрасывая мячик? А где же раскаяние, потупленный взгляд, испуг? Но есть ли в них нужда? Не обманчивой ли – пусть не сегодня, а, так сказать, в перспективе – окажется подобная покорность судьбе?
        Помню, однажды мы долго проговорили с умным воспитателем хорошей воспитательно-трудовой колонии. «Мне надо было, - рассказывал он, - отвезти воспитанника, которого досрочно освободили, в областной центр и посадить его на поезд. Времени до поезда оставалось много, у меня в голове были дела, и я оставил его на вокзальной скамейке: сиди и жди. Дела заняли больше времени, чем я предполагал, и на вокзал я вернулся только через три с половиной часа. Мой воспитанник сидел в той же позе, в которой я его оставил, на том же краешке скамейки, боясь пошевельнуться. Что за урок мы ему дали, подумал я тогда. А как ему жить завтра, когда над душой не будет стоять воспитатель, когда не надо будет ходить строем?»
        Этот рассказ запал в память. Не раз находил я подтверждение его тревоги и уже не удивлялся, когда встречался с людьми, по второму, третьему, а то и пятому разу переступившими порог колонии.
        Много замечательных педагогов работает в воспитательно-трудовых колониях, нормально там кормят и показывают фильмы, сажают за парты и учат специальности, заставляют быть послушным правилам общежития. Но перевоспитание в условиях изоляции неизменно приводит к тому, что подросток, научившись подчиняться и подчинять свои инстинкты под строгим присмотром старших, теряется, когда этот ежеминутный присмотр кончается, когда иные силы – уже не внешние, а внутренние – должны руководить его поступками. Слишком резок оказывается переход от ограниченных к неограниченным поступкам. Настолько резок, что немало воспитанников колоний выдерживают вот так, «на краешке скамейки», месяц, полгода, год, а потом срываются – кончается завод «пружины» – и, самое главное, срывают других, своих сверстников.
        Ведь мы, взрослые, и они, юные, слишком по-разному воспринимаем человека, вернувшегося домой из колонии. Сколько бы ни грозили родители пальцем: «Попробуй свяжись», подросток, прошедший такую школу, притягателен для ребят во дворе не меньше, чем какой-нибудь знаменитый хоккеист. В нем интересно все: от татуировки и жаргонных словечек до историй, наполовину выдуманных, которыми он напичкан. Вот почему многие подростки, наказанные за преступление колонией, становятся, возвратившись домой (часто и сами того не желая), центрами криминогенными, как называют их юристы, вокруг которых бьется невидимая взрослому глазу жизнь. Поэтому первоначальный расчет инициаторов курского эксперимента как раз и заключался в том, чтобы подобных центров было как можно меньше.
        Нет, не благодушные альтруисты в Курской области – расчетливые люди. Когда мы, как заклинание твердим (цитируя, быть может, не самую удачную поэтическую строчку) «добро должно быть с кулаками», то просто-напросто боимся: по-иному не поймут, не оценят. А боимся-то тогда, когда не оказывается в нашем распоряжении главного: способности убеждать и желания говорить.
        4.
        Десятки организаций отвечают сегодня за «трудных» подростков, очень часто надеясь друг на друга. В Курской области почти всю ответственность за «подростковый климат» взяла на себя милиция.
        Здесь ценят помощь и студентов-шефов, и рабочих-наставников, и педагогов-организаторов, и пенсионеров-общественников. Но считают, что отвечает-то за предупреждение правонарушений в первую очередь милиция. Чтобы успешно применять новый закон, нужно было научиться работать по-новому.
        В Курской области не только считают колонию исключительной мерой наказания для подростка (как, впрочем, и сказано в законе), принципиально по-другому подходят к своим «трудным». Даже термин ввели: «дети риска». Именно в Курске появилась должность подросткового психиатра: замелькали в милицейских отчетах медицинские термины, и руководители двух ведомств – УВД и облздравотдела – разработали совместный документ, где говорится, кого надо воспитывать, а кого надо лечить.
        Где-то в других местах инспектор по делам несовершеннолетних случайно забредал в суд. А здесь детские работники (как коллеги по службе в милиции иногда называют инспекторов по делам несовершеннолетних) обязательно выступают на заседаниях. Зачем? Да затем, чтобы лучше понять, что же за дерзким ответом подсудимого – характер, который можно исправить только в условиях изоляции, или обыкновенная подростковая дерзость, за которой скрывается страх показаться смешным, маленьким?
        Наркологи, психологи, организаторы разных подростковых клубов, будто десант, «выбросились» на города области. Да и не только они. Приходим к начальнику райотдела милиции. Оказывается, он шефствует над подростком, получившим отсрочку. Рассказывает нам, какая семья у подростка-отсрочника, как трудно изменить в семье климат, как портят ребенка «левые» деньги родителей и так далее. Разговариваем с заместителем начальника областного отдела уголовного розыска, а тот – не о преступниках, погонях, выстрелах, а – с азартом – о том, как удалось своих «рискованных» определить в мотоклуб.
        Начальник управления внутренних дел, «самый подростковый» генерал, какого я только видел в жизни, Вячеслав Кириллович Панкин рассказал: пять с половиной лет назад, когда новый закон был только-только принят, ему приходилось еженедельно проводить селекторные совещания, где руководители милиции… должны были отчитываться, как прошла неделя у подопечного, что у него дома, как он в школе, какие новые приятели появились, нужно ли помочь устроить в мотоклуб или позвонить, чтобы «переростка» приняли в секцию.
        Сейчас надобность в подобном контроле отпала.
        Здесь поняли, что подобная сверхплановая работа окупается в будущем. Вычислили свою завтрашнюю выгоду сегодняшних «сверхнормативных затрат», поэтому-то и добились успеха. Здесь доказывают старую-престарую истину: подростки – это завтрашние взрослые. Вот почему сегодня так заботятся о «детях риска» - чтобы уменьшить этот риск завтра.
        Добро все-таки сеет добро. По-моему, есть над чем задуматься.

«Литературная газета» 10 ноября 1982 года
       

2003 © «НОВАЯ ГАЗЕТА»