ЮРИЙ
ПЕТРОВИЧ
ЩЕКОЧИХИН

(09.06.1950 – 03.07.2003)
  
Юрий Петрович Щекочихин
  

ПУБЛИКАЦИИ
В ДРУГИХ ИЗДАНИЯХ


ЩЕКОЧИХИНСКИЕ ЧТЕНИЯ

БИОГРАФИЯ

ПУБЛИКАЦИИ
В «НОВОЙ ГАЗЕТЕ»


ПУБЛИКАЦИИ О
ЮРИИ ЩЕКОЧИХИНЕ


ФОТОГРАФИИ

ВИДЕОАРХИВ

ОДНАЖДЫ НА ТИХОЙ УЛИЦЕ

    
       
«Вечером 2 октября 1982 года к воротам дома № 12-а по тихой Кавалерийской улице Днепропетровска подкатил милицейский «уазик». Хозяин дома Анатолий Степанович Калалб удивленно спросил: «Что стряслось?» - но его легонько подтолкнули к дверце машины: «Иди-иди… Через полчаса вернешься домой».
     Домой в тот вечер он так и не вернулся»
     Вот так три года назад я начал статью об этом происшествии.
     Рукопись я нашел в нижнем ящике стола, на самом дне, в груде незаконченных заметок, писем и документов. Бумага, на которой была написана статья, за эти годы стала желтой и твердой. Да и сам случай уже представлялся лишь устарелым фактом из прошлой жизни: мало ли чего случилось тогда, 1982 году?
     Много раз я собирался расчистить архивы, выкинуть все, что пора забыть, и даже то, что забыть хотелось. К счастью, не выкинул, не успел.
     Осторожнее с архивами из недавнего прошлого! Еще не время! Прошлое упорно стучится в наши двери, тень, которую оно отбрасывает, достает нас сегодняшних, не оставляет в покое, притягивает к себе, как магнит: а ну, куда это вы разбежались?!
     Вот и письмо, пришедшее из Днепропетровска в начале нынешнего января, неожиданно заставило вернуться к истории, которую я посчитал архивной. К тому году, к тому октябрю.
     «Уазик» довез Анатолия Степановича Калалба до милиции – Кировского районного отдела внутренних дел. В комнате, куда его ввели, сидели шестеро, кто в форме, кто в штатском, и, как ему показалось, смотрели на него с любопытством, как на интересного и давно ожидаемого собеседника. «Мужики, что стряслось-то? – снова спросил Анатолий Степанович. – Что за паника?..»
     И ему начали объяснять. Сначала спокойно и даже ласково: один рецидивист указал, что именно в дом 12-а по Кавалерийской улице он принес японский магнитофон с колонками, а так как магнитофон был ворованный, то долг Анатолия Степановича признать этот факт и тем самым помочь следствию доказательным путем закрепить показания рецидивиста. Потому его и доставили сюда «на полчасика», надеясь на его сознательность и откровенность. «У меня только советский, «Юпитер 202», с паспортом», - возразил А. С. Калалб. «Ну давай-давай, признавайся. Признаешь – уедешь домой», - торопливо перебил один из шестерых, следователь. «Ошибка, товарищи! Дайте сюда этого рецидивиста! Проверьте еще раз!..»
     Голоса в комнате звучали громче, посыпались в адрес Анатолия Степановича нелитературные выражения.
     И когда над его головой был занесен стул, он написал под диктовку следователя то, что просили: да, купил, да, японский. Но когда стул был поставлен на место и собеседники облегченно вздохнули, Калалб взял написанное под диктовку признание и порвал его на мелкие клочки, то есть, по мнению милиции, совершил «типичное хулиганство».
     Поэтому эту ночь Анатолий Степанович провел в камере.
     А наутро из далекого Сургута приехал в отпуск Виктор Калалб, младший брат Анатолия Степановича. И с порога – в Кировский райотдел, где ему объяснили, что «брат – преступник и будет сидеть». Вернувшись домой, Виктор попросил жену собрать для Анатолия каких-нибудь продуктов и к вечеру снова пришел в милицию. Появлению его почему-то обрадовались: «Молодец, что пришел. Сейчас поедем к вам домой делать обыск». Виктор из детективных романов знал, что на обыск необходима санкция прокурора. Слово «санкция» следователя почему-то обидело. Привели из соседней комнаты двух понятых, дали им подписать какие-то бумаги, и Виктора отправили в камеру – «слишком умный».
     Дом на тихой Кавалерийской, можно сказать, осиротел.
     Но на следующий день он уже был полон нежданных гостей: десять человек приехали на обыск. Привезли с собой и Анатолия Степановича, но чтобы он не мешал, приковали наручниками к батарее. В такой позе, сидя на полу, в течение восьми часов он и наблюдал, как взламывали его шкафы, переворачивали мебель, простукивали половицы. «Японского с колонками» нигде не было, но в доме оказались вещи, которые, по мнению обыскивающих, могли быть добыты преступным путем: и зимняя шапка, и куртка, и выходной костюм, и ковер на стене, и обручальное кольцо, и приемник из старенького «Запорожца», и три бутылки вина в холодильнике, и тюбики пасты для бриться (которые, возможно, являлись дефицитом в Днепропетровске). Брали все, что посчитали сколько-нибудь ценным, от рубля и выше. Пятьсот наименований вещей и продуктов было зафиксировано в протоколе обыска, и для того, чтобы увезти их, к дому на Кавалерийской подогнали автобус.
     Соседи удивленно останавливались у ворот, не понимая, что же происходит у Калалбов: то ли налетчики, то ли снимают кино, то ли снится. Кто-то хотел бежать за милицией: караул, грабят! – но вещи выносили ладные ребята в милицейской форме. К кому звонить-то?
     Третью ночь браться, Анатолий и Виктор, провели в одной камере, а наутро их по очереди ввели в зал Кировского районного народного суда. Анатолию Степановичу, как старшему, присудили пятнадцать суток, младшего, Виктора, оштрафовали на пятьдесят рублей. «Да за что? – возмутился Анатолий Степанович. – Что я людям скажу! Я же парторг цеха!» Возле судьи сидел сам начальник райотдела милиции, который в ответ грозно пристукнул кулаком по столу: «Но-но! Поговори у меня…»
     Через некоторое время состоялся суд над тем самым рецидивистом: о магнитофоне с колонками в деле даже не было упомянуто.
     О происшествии же с братьями Калалбами старались не вспоминать. Скорее даже и не старались – просто не вспоминали, считая их приключения издержками, которые случаются в любом деле. Да и кто они, эти братья? Один – «работяга», второй – «шоферюга». Разве из-за таких поднимают сыр-бор? Пусть спасибо скажут, что легко отделались; главное, был бы человек, а статью на него всегда можно найти. Так, что ли, говорится?
     Шел, напоминаю, 1982 год.
     Мы познакомились спустя год. Хорошо помню тот вечер, поземку за окном, быстрого в движениях и насмешливого Виктора, обстоятельного, с румянцем во всю щеку Анатолия Степановича.
     К нам пришли не просители, измученные в борьбе за справедливость и сломленные в этой борьбе, а закаленные в борьбе люди, убежденные, что в той грязной истории задеты не только их личная честь, достоинство. Что не только в отношении их нарушен закон – в обществе ненормально, если для кого-то произвол считается не тягчайшей общественной аномалией, а некоей нормой, правилом, мерой общественной жизни.
     Они уже писали в Москву, но письма отправлялись в Киев, оттуда – в Днепропетровск. Знакомая карусель!
     «Обыск произведен правомерно…», «вещи были изъяты обоснованно…», «неправомерных действий в отношении вас не выявлено…», «что провели обыск незаконно в процессе проверки, не нашло своего подтверждения…».
     Сколько бланков, сколько штампов, сколько подписей! Помню, переписывая в блокнот фамилии и должности правоохранительных начальников (слово-то какое - правоохранительных), я думал, что же они защищают, подмахивая очевидную липу? Собственных нерадивых подчиненных? Свое кресло? Или, убеждены они, - Советскую власть? А от кого защищают? От рабочего и шофера? И на что рассчитывают?.. Что братья остановятся, завороженные магией должностей и печатей? Безнадежно махнут рукой? Испугаются, наконец: «Вы что, не понимаете на кого вы поднимаете руку?»
     То есть, создавая и подмахивая липу, рассчитывали на рабскую психологию того, для кого эта липа предназначалась.
     Один крупный ученый-юрист, член разных советов и комиссий, как-то сказал мне, усмехнувшись:
     - Когда навстречу мне идет человек в милицейской форме, я на всякий случай перехожу на другую сторону улицы.
     - У вас, наверно, слишком развито правосознание, - попытался пошутить я.
     - Нет, это гены. Мне уже за шестьдесят, это не исправишь, - вздохнул ученый.
     Этот разговор не выходит из памяти. Вот как долго все тянется, как трудно ломаются эти «гены»!
     Кажется, чего же бояться сегодня невиновному? А того, видимо, что с легкостью невиновного можно сделать виновным. Все равно не пожалуется, а пожалуется – целая бумажная система придумана для того, чтобы на каждый довод отвечать «в процессе проверки не нашло своего подтверждения». Эта карусель так завертит, проклянешь тот день, когда в нее попал – лучше уж перетерпеть, забыть, как дурной сон, заискивающе улыбнуться на всякий случай: авось пронесет.
     Но все-таки мы неотделимы от времени. И тогда, и теперь убежден: настойчивость братьев Каламб объясняется и тем, что юность старшего пришлась на середину пятидесятых годов, младший взрослел в шестидесятые. То есть они вырастали с уверенностью в том, что нет и не может быть оправданий даже самому малому произволу. «Гены» их не были задеты, и потому они чувствовали в себе силы противостоять не только беззаконию, но бюрократическому закону, который это беззаконие может оправдать «процессом проверки», проведенным, не вставая с кресла.
     В тот день, когда мы встретились в редакции, они уже победили. Почти победили. Их настойчивые обращения в центральные органы начали ломать областную «правоохранительную» стенку. Через год стали приходить ответы из Киева. Сначала о том, что «наручники были применены незаконно». Потом – что действительно утеряны «некоторые из изъятых при обыске предметов». Потом, наконец, что «постановление народного судьи Кировского района отменено».
     И вслед за этим расплывчатые слова о «привлечении виновных к ответственности». А виновные между тем чувствовали себя замечательно и, встречая случайно на улице Анатолия Степановича, насмешливо разглядывали его.
     Настойчивость братьев Калалб привела к тому, что им, как кость, бросили запоздалое признание их правоты: только отстаньте, ради бога! Надоело на вас казенную бумагу тратить!
     Но то, что правы – братья-то знали с самого начала. Другое их заботило. Почему же в принципе стала возможна ситуация произвола и беззакония? И если беззаконие не считается преступлением, а люди, способные на беззаконие, - преступниками, то кто даст гарантии, что на другого безвинного человека не наденут наручники и из другого дома не будут увозить вещи?!
     «У нас что, на Украине, так принято?» - помню, горько усмехнулся один из братьев.
     Мы долго засиделись в тот вечер: думали-гадали, что же делать дальше. Вместе с нашим юристом, которого читатели наверняка знают, Ильей Эммануиловичем Каплуном, решили обратиться лично к министру внутренних дел СССР: надо наконец довести до конца эту историю!
     Письмо ушло на следующий день. Может, потому, что шел уже не 82-й, а 83-й год (вспомним наши первые надежды!), или потому, что жалоба впервые не была спущена в Киев и далее по цепочке, но из Москвы в Днепропетровск выехала специальная комиссия. Когда в начале следующего, 1984 года пришел ответ из МВД СССР, мы у себя в редакции почувствовали радость победы.
     Этот ответ я тоже сохранил в своем архиве. Заместитель министра внутренних дел СССР К. Б. Востриков сообщал: «Письмо проверено с выездом на место. Установлено, что 2 октября 1982 года Калалб А.С. без достаточных оснований доставлен в отдел внутренних дел Кировского райисполкома г. Днепропетровска, незаконно привлечен к административной ответственности, неправомерно отбывал арест в изоляторе временного содержания, к нему необоснованно применялись наручники. Его брат Калалб В.С. также незаконно привлечен к административной ответственности и оштрафован на 50 рублей… За допущенные нарушения законности виновные привлечены к строгой дисциплинарной ответственности вплоть до увольнения из органов внутренних дел. Управлению внутренних дел Днепропетровского облисполкома поручено в десятидневный срок рассмотреть вопрос о возмещении материального ущерба братьев Калалб. Материалы о грубых нарушениях социалистической законности направлены в прокуратуру г. Днепропетровска для привлечения бывших работников милиции к ответственности в соответствии с законом».
     Число, подпись. И «вплоть до увольнения», и «бывшие работники», и «к ответственности в соответствии с законом».
     Тогда-то, в 1984 году, я и положил в нижний ящик стола незаконченную рукопись: стоит ли метать громы и молнии, когда справедливость и так восторжествовала, порок, как говорится, наказан? И для этого в конце концов хватило не газетного материала на полполосы, а письма на полстранички, направленного из редакции.
     Потом жизнь сталкивала с другими ситуациями, надо было снова куда-то ехать, лететь, торопиться, иногда выигрывать, иногда, напротив, понуро останавливаться перед очередной непробиваемой стеной.
     В общем, шло время. Но днепропетровская история не забывалась, а иногда, в особо тяжкие минуты, я вспоминал ее. Вспоминал, убеждая сам себя, что работаем все-таки не зря и есть какая-то польза от бесконечного круговорота проживаемых дней.
     Иногда получал короткие письма из Днепропетровска от Анатолия Степановича или из Сургута от Виктора – все больше поздравления с праздниками. И так же коротко отвечал им. О старых делах не спрашивал, потому что был уверен: та поднятая письмом из газеты волна давно смяла всех виновных. Смяла по-настоящему: не липовыми выговорами и не поспешными проводами на пенсию, не сменой кресел – из прокурора в адвокаты, из следователя в юрисконсульты. По-настоящему – вон из юридического клана. Все-таки не игрушки: «к ответственности в соответствии с законом». Не шутка – посягнуть на честь и достоинство человека.
     Я был уверен в торжестве справедливости, и эта уверенность, честно признаюсь, радовала и поддерживала. Особенно тогда, когда в других случаях не удавалось добиться элементарного: ни письмом из газеты, ни статьей в газете.
     Как оказалось, радоваться было нечему.
     Вот что написал Анатолий Степанович Калалб в январе этого, 1987 года (письмо привожу полностью):
     «Хочу вам сообщить о судьбе действующих лиц той нашей истории на сегодняшний день.
     Соколан Василий Федорович, бывший прокурор Кировского района. Это он дал возможность творить беззаконие и произвол. Комиссия из МВД СССР мне прямо сказала, что Соколан в этом произволе повинен. В данное время он заместитель прокурора приднепровской железной дороги.
     Жицкий Николай Иванович, бывший заместитель прокурора Кировского района. Это он кричал на меня: «А ты как хотел? Мы тебя еще и посадим!» После этого его повысили – сделали прокурором Самарского района. Сейчас он в тюрьме, осужден за взятки в особо крупных размерах. Приговорен к 7 годам.
     Поронько Николай Дмитриевич, начальник РОВД, возглавивший и благословивший незаконный обыск. Он потом еще рядом с судьей сидел, когда мне 15 суток давали. Его спокойно перевели замом начальника в другое милицейское учреждение.
     Дудченко Евгений Акимович, заместитель начальника РОВД по оперчасти. Приказ был уволить из части, на самом деле протянули резину и отправили на «заслуженный» отдых.
     Стратий Борис Анисимович, старший дежурный. Этот мерзавец в полном смысле слова обыскивал меня в РОВД, забрал часы, носовой платок, деньги 1 рубль 60 копеек, солнцезащитные очки. После этого стал хамить, на неоднократные мои требования пригласить прокурора района угрожал исключить меня из КПСС. В итоге тихо отправили на пенсию.
     Позднянский Аркадий Владимирович. Бывший начальник следственного отделения Кировского РОВД. Уволен из органов. Устроился на винный завод юристом, собрал положительные характеристики, стал адвокатом юридической консультации.
     Труш Владимир Николаевич. Следователь, который производил незаконный обыск без санкции прокурора. Уволен из милиции за дискредитацию органов внутренних дел. Это он подделывал подписи понятых в протоколе обыска, это он забрал необоснованно вещи, продукты и т.д. Это он дал указание надеть наручники и содержать под стражей. В данное время работает юристом совхоза «Кировский»» Днепропетровского района. В должности юриста совхоза продолжал свои беззакония. Директор совхоза уволен и исключен из партии, секретарь парткома тоже. Труш вышел сухим из воды, имея чью-то большую поддержку.
     Кострица Сергей Сергеевич, бывший инспектор ОУР. Это он при обыске брился моей бритвой (когда я сидел прикованный к батарее), кушал все, что видел. Это он разворовал вещи, сгруженные в подвале РОВД. Дальнейшую его судьбу не знаю. После увольнения он много бродяжничал по городу, выпрашивал сто граммов в закусочных. Никакого уголовного дела против него не завели.
     Овчинников Владимир, отчества не знаю. Бывший участковый инспектор. Уволен из органов внутренних дел. Это он составлял протокол и направлял меня в суд, хотя и в глаза меня не видел. Сейчас работает старшим контролером на железной дороге.
     Заносиенко Виктор Алексеевич, заместитель прокурора области, начальник следственного управления. Это он давал необоснованные, полные лжи и клеветы ответы. Это он создавал питательную среду для тех, кто пытался доказать недоказуемое. Сейчас понижен чуть-чуть (но не из-за меня, конечно) – переведен в прокуратуру города.
     Малиновский Виктор Вячеславович, бывший начальник следственного управления УВД. Это он защищал и покрывал своих подчиненных, а также дал указание не выдавать копию протокола обыска. А когда узнал, что приехала комиссия из МВД СССР, то сам лично привез мне протокол обыска домой. Но я ему не открыл дверь. Мне с ним было не о чем говорить, раз уже комиссия приехала. Сейчас работает заместителем начальника Красногвардейского РОВД. За какие заслуги, хотелось бы знать?
     Вот о чем я хотел вам давно написать, да все думал: у нас что-нибудь изменится».
     Прочитал письмо – и как обожгло! И тут же вспомнил, ярко, как будто вчера, февральский день 1984-го, когда мы последний раз виделись с Анатолием Степановичем. Помню, как открылась дверь нашей комнаты, как он вошел – большой, широкоплечий, с румянцем от мороза, как он сказал: «Четыре полковника из Москвы приехали, меня дома нашли, три часа беседовали, сказали, что такого беззакония еще не видели», потом пробормотал: «Спасибо газете», а после сделал то, о чем я и сейчас вспоминаю с чувством неловкости: взял и поклонился в пояс. «Что вы делаете, Анатолий Степанович! – помню, вскочил я. – А то я сейчас вам поклонюсь, и так и будем друг другу кланяться…» Потом мы долго говорили, что страна приходит к нормальным общественным отношениям, что подонки теперь станут оглядываться… Мы делились друг с другом надеждами на светлые перемены…
     Вот почему так расстроило полученное в начале января письмо.
     Вдруг представил: а что бы произошло, если бы Анатолий Степанович пошел с этим письмом по местным инстанциям, какие взгляды бросали бы на него? Удивленные?.. «Ну, даешь, вспомнил! Это что же, сейчас все бросим и займемся твоей историей, которой цена-то – плюнуть и забыть». Или негодующее? «Подумаешь, пятнадцать суток отсидел? И все еще крови жаждешь? Тебе мало того, что инспектор розыска ходит по городу и на сто граммов клянчит? Тебе ли решать, как кого наказывать?» Или на всякий случай предупредительные?.. «Разберемся, проверим, выясним!» Чтобы тут же забыть, кого проверять и что выяснять. Или вообще непонимающие? «Да о чем вы хлопочите, чего хотите-то?»
     Как, когда именно случилось так, что унижение, нарушение гражданских прав конкретного человека перестало соизмеряться с жизнью страны?! Наши достижения – это, мол, одно, ну, а конкретные человеческие судьбы – совсем другое, из иного, так сказать, ряда. Что же смешивать-то? Что поднимать крик по поводу какого-то отдельного происшествия?!
     Дорого далось нам подобное «масштабное» мышление. Обернулось застойными явлениями, деформировало социальное сознание, ввело в общество двойную мораль.
     Так неужели этот, главный урок прошлого для кого-то оказался лишь ненужным грузом, который только мешает, если о нем все время помнить?
     Потому-то и боюсь равнодушной реакции на январское, 1987-го, письмо Анатолия Степановича.
     А речь-то в этом письме у Анатолия Степановича об очень важном, существенном. Верить или не верить в перестройку в собственном городе, области, республике, если люди, дискредитировавшие себя вчера, несмотря на все ветры времени, просто сменили посты и должности? Разве это перестройка? «Внутри себя», что ли, они перестраиваются? И для себя? То есть создается впечатление, что просто тасуются, как в карточной колоде, кабинеты и должности, но все те же валеты, и те же короли, и тузы те же самые…
     Вот что, думаю, имел в виду Анатолий Степанович, когда писал: «Да все думал: и у нас что-нибудь изменится…»
     Перестройка – это борьба, и, как в каждой борьбе, в ней, кроме победителей, должны быть и побежденные. Это не спортивные соревнования, единственным результатом которых может быть слабое утешение, что «победила дружба».
     Иначе мы рискуем из тех же самых уст тех же самых запятнавших себя людей услышать поспешные рапорты о «победоносном окончании перестройки».

«Литературная газета», март 1987 года
       

2003 © «НОВАЯ ГАЗЕТА»