ЮРИЙ
ПЕТРОВИЧ
ЩЕКОЧИХИН

(09.06.1950 – 03.07.2003)
  
Юрий Петрович Щекочихин
  

ПУБЛИКАЦИИ
В ДРУГИХ ИЗДАНИЯХ


ЩЕКОЧИХИНСКИЕ ЧТЕНИЯ

БИОГРАФИЯ

ПУБЛИКАЦИИ
В «НОВОЙ ГАЗЕТЕ»


ПУБЛИКАЦИИ О
ЮРИИ ЩЕКОЧИХИНЕ


ФОТОГРАФИИ

ВИДЕОАРХИВ

ПОДКУП

    
       
Очерк-предостережение об одном завершенном процессе

        События, о которых мне хочется рассказать, — дело прошлого. Суд состоялся, преступники осуждены, порок наказан, добродетель, как говорится, восторжествовала. Стоит ли ворошить прошлое? Но ведь задача публицистики не расписывать первую попавшуюся общественную аномалию — поучительных уголовных дел немало! — а находить в исключительном — типичное, в частном — общее, в прошедшем — современное, то есть предложить читателю осмыслить с помощью чужого прошлого урока свою сегодняшнюю жизнь, а тем самым и заглянуть в завтрашнюю.
        Отвечают ли подобным задачам события, уже ставшие достоянием судебного архива? Не ошибусь ли я, если уголовное дело, вызвавшее в свое время немало разговоров и породившее разнообразные слухи, посчитаю злободневным сегодня? Как ни мал промежуток времени, отдаляющий нас от той поры, изменений произошло тоже немало, и каждый из нас так или иначе их почувствовал.
        Вот почему я думал; стоит ли ворошить прошлое?
        Но подробности этого уголовного дела остаются темой долгих (часто до полуночи) моих разговоров со старшим следователем по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Владимиром Ивановичем Калиниченко и по сей день не дают покоя... И потому — к делу! В карете прошлого действительно никуда не уедешь, но удивительные картины могут вдруг открыться из ее окон. К делу!..
        Oрганизация, которой руководил Вячеслав Иванович Закурдаев, называлась (да называется и сейчас) «Азчеррыба». От душного Батуми до одесских лиманов простиралась зона влияния той могущественной организации, до Антарктиды доходили ее суда, десятки тысяч моряков, рыбаков, специалистов рыбоперерабатывающей промышленности, научных работников и просто рабочих числились в ее штате. Нет, не какая-нибудь контора с колченогими столами скрывалась за скромной вывеской на фасаде, а солидное всесоюзное объединение.
        И ясно, что первого встречного не посадишь в кресло руководителя подобной организации, на улице такие руководители не валяются: попробуй справься с эдакой махиной!
        Вячеслав Иванович Закурдаев не был «первым встречным». Судьба, как говорится, распорядилась так, что масштабу объединения соответствовал масштаб личности его руководителя: молодого, энергичного, заслужившего этот пост, как никто из его коллег.
        В 25 лет Закурдаев уже был капитаном крупного траулера, в 26 лет — возглавлял Мурманское управление тралового флота, почести, награды. Когда в 1977 году его назначили начальником «Азчеррыбы», за его спиной уже был громадный опыт практической работы, кандидатская диссертация и авторитет руководителя нового типа; спокойного, жесткого, умеющего взять на себя любую ответственность, требующего от подчиненных не болтовни, а дела, и точно так же требовательно относившегося к самому себе.
        И было еще одно обстоятельство, которое не могло не «нарабатывать» ему авторитет у подчинённых: Закурдаев был скромен. В объединении знали (а такое разносится быстро), что он запрещает жене пользоваться персональной машиной, не помог дочери получить квартиру (передавали даже его слова, будто бы сказанные дочери — хотя, с другой стороны, кто мог присутствовать при таком разговоре? — «Есть один порядок и для сына рабочего, и для дочери начальника») и что сам он живет не в каких-нибудь хоромах, а в обыкновенной, как у всех, квартире.
        Наконец, последнее. Закурдаев, знали все, неподкупен.
        Хотя взятки, как и любовь, дело интимное, но какой бы тайной ни окружался процесс «дал-взял», почему-то — прямо фантастика какая-то! — всем сразу становится известно, кто, как и сколько берет, предпочитает ли купюры или «из дефицита», застенчиво ли отворачивается, принимая дары, или в наглую открывает ящик стола.
        Так вот, Закурдаев был неподкупен. А у кутаисского рыбозавода горел план из-за поставок сырья, то есть рыбы. Горящий план означал не только лишение премий, знамен, победной строчки в каком-нибудь рапорте, хотя и это, безусловно, печалило руководителей завода. Было еще одно, скрытое обстоятельство (оно открылось потом, в ходе судебного процесса): заводу не из чего было делать, как говорят в народе, «левака», то есть пускать в продажу неучтенную рыбу, приносящую вполне ощутимые личные доходы. В данном случае государственные интересы и личные как бы совпадали. Правда, с перевесом в сторону личных.
        Положение мог исправить только шеф «Азчеррыбы», только Закурдаев, но как до него добраться? А если и доберешься, прорвешься сквозь помощников и секретарш, как остаться один на один, с глазу на глаз, как подступиться, как подмазать, как подсунуть? Ведь не берет, все знают, что не берет, проклятый!
        В таких печальных размышлениях пребывали кутаисские рыбные величества, когда в дело вмешался его величество случай. Директор рыбзавода Беришвили случайно узнал, что на отдых в Грузию приезжает Г. Минадзе, судя по фамилии — земляк. Как было известно, личный друг Закурдаева, с которым он работал вместе еще на Севере, в Мурманске. Вот он, шанс! Вот она, удача! Вот он, крючок, на который можно подцепить живца! Вдруг клюнет? (Простите за неуклюжий образ, но специфика дела такова, что все время вертится в голове «рыба» да «рыба».)
        Покупали Гиви Климентьевича Минадэе незаметно, ни словом, ни взглядом, ни жестом не намекая, какие далеко идущие планы связаны с его полноценным здоровым отдыхом на земле предков.
        На аэродром Беришвили приехал вместе с директором маленького магазина и прямо у трапа, как старых друзей, заключил в объятия удивленную чету Минадзе. И вот уже мчит «Волга» по извилистой дороге, и вот уже санаторий, где ждут и встречают. Минадзе вытаскивает бумажник: сколько должен за путевки? «Вы что?» — отводят руку с бумажником гостеприимные хозяева. Вводят в номер: на столе фрукты, цветы, череда бутылок. И начался отдых!..
        Где-то в середине отпуска между супругами Минадзе состоится следующий разговор. «Гиви, мне кажется, тебя принимают за кого-то другого», — насторожится жена. «Что ты, мать. Говорят, это традиция», — неуверенно, отмахнется от подозрений муж.
        По крайней мере так впоследствии отразится этот разговор на страницах уголовного дела. Происходил ли он на самом деле или просто услужливо сработала память обвиняемого? Но, с другой стороны, нельзя же не удивляться неожиданному гостеприимству людей, которых ранее никогда не видели в глаза.
        Как там было на самом деле — кто это знает? Но я понимаю, почему Владимир Иванович Калиниченко вспомнил этот разговор, не посчитал «незначительным штрихом» в общей картине преступления, не отмахнулся, как от лишней детали, мешающей создать образ преступника без страха и упрека. Да нет, и страх перед будущим есть, и упрек в собственный адрес. В категории преступников, о которой мы ведем сегодня речь, нет каких-нибудь закоренелых злодеев, готовых - только им свистни — опустошить сейфы в подведомственных им учреждениях. Им в голову не приходит заказать в «металло-ремонте» фомку. Они другие — как правило, хорошо образованные, воспитанные, способные (хотя бы в силу образования и воспитания) к критической самооценке. Так что же происходит с ними? На чем они ломаются? Замечают ли сами этот перелом? Это и есть тема моего очерка-предостережения.
        Задача следователя (по крайней мере так ее понимают Калиниченко и коллеги из следственной части Прокуратуры СССР) не только дать человеку четкие доказательства: вот, смотрите — вы преступник! — но и понять, как, когда произошел в нем перелом; напомнить человеку: вы же были не таким, другим! Для себя определить, в конце концов, сам ли человек сломался или стал жертвой обстоятельств? Вот почему, если даже Минадзе и «показалось», что подобный разговор между ним и женой состоялся, если даже на самом деле он воспринимал все происходящее с ними на отдыхе, как должное, то В. И. Калиниченко все-таки был прав, что внес этот разговор в обвинительное заключение. Точно так же, как и фразу, будто бы сказанную Минадзе жене, когда самолет оторвался от взлетной полосы Кутаисского аэродрома, оставив внизу новых нежданных друзей: «Мать, мы с тобой, кажется, влипли».
        Даже если и не сказал он так жене (кто сейчас проверит!), но не думать так он не мог. Минадзе был хоть и меньше по масштабу, чем Закурдаев, но руководитель, хозяйственник, то есть человек, больше доверяющий обстоятельствам жизни, чем романтическим историям о небесной манне и богатом дядюшке.
        Предчувствовал ли Закурдаев, что и к нему приближается роковой в его жизни день, который впоследствии так круто изменит его судьбу, — не знаю. Не верю в мистические предчувствия. Но что касается Беришвили, то он на крыльях надежды (красиво, но войдите в его положение: у человека план «горит»!) примчался к руководителям Грузрыбсбыта и радостно сообщил: «Я нашел путь к Закурдаеву!» «Так он же не берет?!» — удивились руководители, «Возьмет!» — с непонятной уверенностью сообщил Беришвили.
        Этому известию обрадовались, дали Беришвили деловые инструкции и разные, житейские советы и — командировали его в Севастополь.
        Не успел с Гиви Климентьевича еще сойти грузинский загар, как у него дома в севастопольской квартире появился гость из Кутаиси. Застолье, тост за дружбу, воспоминания об отпуске – и естественно, просьба: свести с Закурдаевым.
        В уголовном деле по обвинению Закурдаева Вячеслава Ивановича я нашел несколько его фотографий. Он явно снимался не для этого документа. На одной Вячеслав Иванович в президиуме какого-то собрания, на второй — за столом переговоров с делегацией, судя по одежде, иностранной, на третьей — на трибуне, под спортивными флагами. Я всматривался в его фотографии: волевое, мужественное лицо, строгий, спокойный взгляд, как у командира полка, какими их показывали в кинофильмах начала пятидесятых годов. Мне хотелось понять, изображен ли он на фотографиях до или после того дня, когда его... ну, мягко говоря, подкупили. Но фотографии, естественно, молчали. И даже когда Владимир Иванович Калиниченко показал одно из изображений: «Здесь уже взявший», — сколько я ни всматривался в лицо Закурдаева, никаких изменений не заметил: лицо так же мужественно, взгляд так же строг. А как было бы здорово, подумал я тогда, если бы у человека, совершившего что-то такое, нехорошее, мгновенно менялось выражение лица, взгляд, походка, улыбка. Чтобы спрашивали знакомые: «У вас что-то случилось?», чтобы сочувствовали друзья: «Ты не заболел?», чтобы дети уступали места в общественном транспорте: «Дядя, а вы не инвалид?» Может, тогда и сам человек увидел бы себя со стороны, пожалел в конце концов себя, остановил!..
        Ведь очень многое изменилось в жизни В. И. Закурдаева с того самого дня, когда, уже под вечер, его личный друг Минадзе ввел к нему в кабинет своего нового друга Беришвили.
        Сам процесс подкупа (упомяну еще раз слово, которое вынес в заголовок) произошел до банальности просто, как в каком-нибудь фарсе.
        Вот как выглядела вся сцена, по словам ее участников:
        «..Я и Минадзе, — вспоминает Беришвили, — вошли в кабинет Закурдаева, и Гиви представил меня... Я пожаловался, что мы испытываем большие трудности с выполнением плана из-за систематических недопоставок сырья, и попросил Закурдаева оказать мне содействие в этом вопросе. В заднем кармане моих брюк находились завернутые в газету 1000 рублей... Меня мучила мысль: как решиться и каким образом дать Закурдаеву 1000 рублей. Я боялся сделать этот шаг... решил, что никаких денег ему не дам и пусть лучше «горит» план и меня снимают с работы. Попрощался с Закурдаевым, и мы с Минадзе вышли из кабинета. Однако здесь мои колебания усилились, подумал, что, если я уговорю Минадзе дать деньги Закурдаеву, это будет проще для меня и я решу тот вопрос, ради которого приехал в Севастополь. Я вынул из кармана сверток с деньгами и стал просить Минадзе отнести его Закурдаеву. На вопрос Гиви, что в этом свертке, ответил, что это 1000 рублей... Минадзе взял у меня деньги и отнес в кабинет Закурдаева. Вернувшись, спросил, не подумал, ли я, что он эти деньги присвоил, и в подтверждение своих слов вывернул наружу карманы брюк Я ответил Минадзе, что знаю его как глубоко порядочного человека и не сомневаюсь в его честности...»
        Эта сцена, за исключением несколько преувеличенной заботы Беришвили о «горящем» плане (процесс над самим Беришвили показал, какие чудеса можно выделывать с рыбой путем «усушки» и «утруски»), поражает фельетонной достоверностью. «Глубоко порядочный» Минадзе вспоминает об этом не менее легкомысленно: «Я взял сверток и пошел обратно в кабинет Закурдаева, протянул ему сверток, Вячеслав Иванович спросил: «Что это?» Я ответил, что это ему от Беришвили, и тут же вышел из кабинета. По поведению Беришвили понял, что он очень волновался, ожидая меня, и с тревогой спросил, почему я пришел так быстро. Я ответил, что все в порядке… Поскольку мне было неудобно перед Беришвили, я расценил его слова как подозрение в моей нечестности… я вывернул карманы своих брюк, чтобы доказать, сто деньги я действительно передал Закурдаеву…»
        Hу а что же происходило в это время в кабинете Закурдаева, пока в приемной шел дивертисмент с выворачиванием карманов и взаимный обмен любезностями?
        Да ничего и не происходило. На следствии Закурдаев вспомнил, что, увидев газетный сверток, он подумал, что это какой-нибудь очередной сувенир: набор фломастеров, зажигалка с музыкальным ящиком или серия открыток с видами кавказского побережья — и, по его словам, не разворачивая, кинул сверток в ящик стола. Тем более что он уже успел одним телефонным звонком дать указание поставить Кутаисскому рыбзаводу необходимое сырье. Из дружеских чувств к Минадзе.
        Пусть так. Но потом-то он развернул газету? Обнаружил деньги? И не побежал за дружками? Не всучил им сверток обратно? Нет. Ничего этого он не сделал. И рухнула репутация и развеялась легенда...
        Что произошло дальше — скучно даже писать, настолько уже описано.
        Еще недавно Беришвили боялся переступить порог приемной Закурдаева, мечтал за счастье «подсунуть» шоколадку его секретарше. Теперь все изменилось.
        Нет. Закурдаев все так же жестко вел совещания, сидел в президиумах и руководил своим огромным хозяйством. Но Беришвили понимал, что теперь уже он, можно сказать, командует парадом, хоть и не фотографируется на фоне спортивных флагов.
        Взял «неподкупный», не возмутился, не вызвал милицию, не дал пощечину в конце концов. Значит, все. Готов.
        Беришвили уже не просил — требовал, не дожидался сиротливо в приемной — заявлялся домой, смело перешагивал через заместителей и помощников «шефа», весело отмахивался от порядков, существующих для его коллег.
        И Закурдаев, послушный воле Беришвили, далекого от него в принципе так же, как экзотический остров на почтовой марке от почтенного города Урюпинска, давал указание за указанием: «снабдить кутаисский рыбзавод», «обеспечить поставки», ускорить отгрузку». И его подчиненные строго приписывали под резолюциями: «Погрузка находится на контроле начальника «Азчеррыбы»!» Знали бы они, кто заказывает музыку! Знал бы сам Закурдаев, как непрерывным потоком прямо с завода шли автомобили с дефицитной рыбой в «свои» магазины, как его подпись на телеграммах и телексах (вещь вроде бы эфемерная) превращалась в десятки, сотни тысяч «левых» рублей.
        Понимал ли сам Вячеслав Иванович, в какую историю он влип? Молчат фотографии, даже сквозь лупу не разглядишь на строгом и мужественном его лице ни виноватой улыбки, ни отчаяния в глазах. Но все-таки понимал или нет?
        Сейчас я моделирую ситуацию. А как бы он себя повел, если бы в тот, первый раз, Беришвили открыто «всучил» бы ему тысячу? Ведь такие ситуации тоже бывают, редко, может быть, но случаются. Думаю, уверен: выгнал бы из кабинета вместе с другом-посредником, крикнул бы секретаршу, нажал бы какую-нибудь кнопку под столом (есть, говорят, такие специальные кнопки)! Модель моя основывается все на тех же эпизодах уголовного дела. Не только в момент первой встречи, но и в последующие, слово «деньги» ни Беришвили, ни Закурдаевым не были произнесены. Будто не существовало не только этого слова, но и самого понятия. Хотя, казалось, чего уж тут стесняться: свои люди, сочтемся. «На вешалке в гардеробе висел пиджак Закурдаева. Я положил в карман пиджака 500 рублей», — вспоминает Беришвили одну из последующих встреч с «шефом». «Перед уходом из номера Закурдаева я положил ему в карман деньги...» — еще один эпизод, как говорят юристы, всплывет в памяти Беришвили. И так далее.
        Будто два взрослых человека играли в какую-то детскую игру, в которой видно только то, что на глазах, а остального просто не существует в природе. В этой игре один делал вид, что он отпускает сырье просто заводу, у которого «горит» план (да и в самом деле, не в какую-нибудь частную фирму шли поставки!), а другой — что просто спасает «план». Подозревал ли Закурдаев, в какие «золотые рыбки» превращаются обыкновенная скумбрия, ставрида да сардинелла в руках кутаисских дельцов? Не знаю. Но знаю точно, что ему-то лично платили, даже не чешуей — костями с барского стола.
        Сначала тысячу рублей, потом — пятьсот, еще пятьсот, потом помельче: две хрустальные вазы для цветов, вазу для фруктов за сотню и, как в насмешку, плащ из кожзаменителя за 160 рубликов.
        В 25 лет—капитан крупного траулера, в 26 — руководитель крупного управления тралового флота, почести, награды. Вот-вот бы и защитил докторскую. Еще немного — и закончил бы книгу «Основы промышленного рыболовства», над которой работал много лет. Жене — и той не позволял пользоваться служебной машиной.
        Дешево они его!..
        Но наша история — не сказка о том, как честный дядя-руководитель попал и сети прожженных дядей-дельцов. И не новелла о том, до чего доводит жажда наживы: какая уж там нажива, плащ да вазы.
Не так-то все здесь просто.
        И потому-то, размышляя над судьбой Вячеслава Ивановича Закурдаева, не могу я ни захлопать радостно от справедливого возмездия, ни поддаться естественному чувству жалости.
        Какая-то тайна заключена в трагическом повороте жизни руководителя, безупречного и неподкупного, в чем она? Может, читатели помогут, подскажут...
        Владимир Иванович Калиниченко вспомнил, как он приехал в аэропорт арестовывать Минадзе, возвращавшегося из очередной заграничной командировки. Встретил, представился, предъявил соответствующие документы и потом попросил открыть чемодан. И видит — в чемодане банка «сельди атлантической». Что за банка? Что за сельдь? Возвращаться из-за границы с отечественными консервами даже не то же самое, как ехать (вспомню устаревшую поговорку) в Тулу со своим самоваром. Куда загадочнее! Что, интересно, может скрываться в банке под непривлекательной наклейкой? Попросил открыть, ожидая, что сейчас там обнаружится такое! Открыли. И что же? В банке с наклейкой «сельдь атлантическая» оказалась атлантическая сельдь. «Ребята на траулере дали, — объяснил, улыбаясь, Минадзе. — Нате, говорят, возьмите подарок».
        Когда же В. И. Калиниченко пришел к Закурдаеву с обыском — удивился еще больше. Принято считать, что квартира расхитителя — это какой-то музей дефицита. Обои — французские, кафель — финский, санузел — и тот какой-то экзотический. А в огороде закопан бидон с миллионами. Квартира же Закурдаева была обычной, без всяких излишеств, скромной, обыкновенной. Полки с книгами, шкафы с папками, кабинет — стопки бумаг; вырезки о рыбных промыслах за рубежом, рукописи, карточки, как в каком-нибудь научном центре. Посмотрел, поискал, огляделся — выяснил, что и конфисковывать-то мало что придется, разве что те злосчастные вазы да пальто, полученные в виде взяток.
        Это что же за феномен? Страсти к наживе нет, но его покупали, и он, увы, покупался. Если даже предположить, что счастье все-таки в деньгах (хотя само по себе подобное предположение, разумеется, наивно), то даже такого счастья не имел Вячеслав Иванович от того, что... как бы это помягче сказать — ну, пошел на поводу, нет, на поводке дельцов. Терял-то он куда больше, чем приобретал: и солидное положение, и авторитет руководителя, и были дальнейшие перспективы, которые, ежику ясно, куда более значительны, чем, предположим, еще двенадцать пальто из кожзаменителя и пусть даже сто сорок одна ваза для цветов.
        А может, хватит удивляться? Ведь сам-то Закурдаев не удивился, обнаружив в газетном свертке пачку купюр вместо открыток с видами сочинских санаториев, не помчался в стол находок, нащупав в кармане пиджака неизвестно откуда взявшийся конверт! Даже когда его пригласили в Прокуратуру СССР (а он в это время находился в Москве, возглавлял делегацию на каких-то рыбных переговорах) и три юриста: заместитель генерального прокурора Виктор Васильевич Найденов, начальник следственной части прокуратуры Герман Петрович Каракозов и уже знакомый нам Владимир Иванович Калиниченко — убеждали его, что надо немедленно сесть за стол и написать, когда, кто и сколько давал ему денег и какие подарки он получал «ни с того ни с сего», он отвечал твердо: «Ни денег, ни подарков не принимал». Тем самым лишая себя последнего шанса «очиститься», вернуться к жизни честного человека. Ведь понимал, не мог не понимать, что оказался в прокуратуре не для того, чтобы раскрыть тайну исчезновения атлантической сельди или дать рецепт приготовления блюд из загадочной рыбы простипомы.
        И думаю, что его «нет, не брал» объяснялось не естественной самозащитной реакцией человека, попавшего в подобную передрягу. Нет, вот она разгадка: Закурдаев был уверен в нормальности своих поступков, в ненаказуемости подобных «мелочей» — не флотилию же в конце концов он загнал! Так, поставил чуть-чуть быстрее резолюцию на заявку «приятеля». Могла бы она лежать под грудой других заявок, но ее сразу откладывали в сторону — только и всего! Недаром уже накануне суда, когда все слова, как говорится, были сказаны и все точки расставлены, он сказал следователю: «Эх, Владимир Иванович, где же вы были раньше? Подсказали бы, что я совершаю преступление — бросился бы со всех ног от «деловых людей» и не оглянулся».
        И это был не наивный лепет первоклассника, а слова умудренного жизнью опытного человека, сильного руководителя.
        В этом, пожалуй, и заключается самое печальное в истории, к которой мы сегодня обращаемся. Легко схватить жулика за руку: жулик — он и есть жулик. Куда сложнее навести порядок, если не только сам жулик не считает свои действия жульничеством, но и окружающие настолько привыкают к естественности подобных поступков, что отношения «дал — взял» превращаются для них чуть ли не в обыденную норму. Ну подумаешь, какая мелочь!
        Бороздили моря и океаны траулеры и сейнеры, принимались обязательства и выполнялись планы, своим ходом шли совещания и избирались президиумы, но где-то в тишине по-хозяйски щелкал пальцами Беришвили и ему подобные — и меняли маршруты траулеры и сейнеры, перераспределялись фонды, процветали на службе люди, чье умение заключалось лишь в том, чтобы накрыть побогаче стол, преподнести нужный подарок, вовремя «подсунуть» и «подмазать».
        Внешне казалось, что ничего не изменилось, что всё в жизни точно так же, как на тех фотографиях, где Закурдаев гордо и строго смотрит в объектив, но что-то не так. Была еще какая-то, невидимая нам жизнь и иные «лоцманы от экономики», кроме тех, кому государство доверило штурманские посты.
        Настойчивость, высокий профессионализм, а часто — и гражданское мужество требовались от работников прокуратуры, чтобы разбить этот порочный круг отношений, вынести наружу, на всеобщее обозрение тайную связь дельцов и некоторых руководителей производства, сказать, наконец, вслух о тех, кто общественную аномалию пытался превратить в общественную норму.
        Знаю, что не дело журналиста обвинять человека, который уже и так наказан; кидать камни вслед легче всего. Но какие бы чувства ни вызывала судьба Вячеслава Ивановича Закурдаева, может быть, даже жалость и какое-то сочувствие (ведь на самом деле — не какой-нибудь он матерый хищник), — все равно, об одном не сказать просто нельзя: он обманул надежды. Не только тех, кто знал его и верил ему, кто считал его неподкупным и уважал за скромность. Обманул и незнакомых ему мальчишек, которые при встречах с обожанием смотрели и на его мужественное лицо, и на золотые шевроны на кителе.
        И как бы ни наивно это звучало, но слишком все взаимосвязано в жизни. И никуда, никуда тут не денешься.
        Давайте же не забывать об этом, может быть, главном уроке уголовного, дела, ставшего сегодня достоянием архивов.
        ***
        Закурдаев был осужден к 10 годам лишения свободы, Минадзе — к 7 годам. Получили свое по заслугам и Беришвили, и руководители Грузрыбсбыта.
        Когда мы говорили о Закурдаеве, я спрашивал:
        Не многовато ли ему?
        Мне отвечали:
        Его подпись слишком дорого стоила…
       
«Литературная газета», 3 октября 1984 года
       

2003 © «НОВАЯ ГАЗЕТА»