ЮРИЙ
ПЕТРОВИЧ
ЩЕКОЧИХИН

(09.06.1950 – 03.07.2003)
  
Юрий Петрович Щекочихин
  

ПУБЛИКАЦИИ
В ДРУГИХ ИЗДАНИЯХ


ЩЕКОЧИХИНСКИЕ ЧТЕНИЯ

БИОГРАФИЯ

ПУБЛИКАЦИИ
В «НОВОЙ ГАЗЕТЕ»


ПУБЛИКАЦИИ О
ЮРИИ ЩЕКОЧИХИНЕ


ФОТОГРАФИИ

ВИДЕОАРХИВ

ПОСТОРОННИЙ

    
       
ВОТ решетки на окнах, вот табуретка задвинута в дальний угол, вот стул прибит крепко-накрепко к полу. Вот мальчик сидит перед следователем.
        Гена прилежно отвечает на вопросы следователя. Иногда теряется, иногда запинается, вертит пуговицу, шутит, чуть неуклюже, но, в общем, ведет себя достаточно спокойно.
        Мечтал: «Приду домой в форме лейтенанта. Мама на шею кинется: «Геночка!..»
        Мечтает: «Я бы сейчас к своему токарному станку. Две смены бы проработал — ни, капельки бы не устал...»
        Мечтал: «Приду, из армии — женюсь. Если бы я был в армии, девчонка бы обязательно ждала...»
        Снится: «Понимаете, будто по канату перелез через стенку, а прямо под ногами — новенькая «Волга». И к ребятам, во двор...»
        Это — мечты. Реальность — стул, прибитый к полу, и предстоящий суд. Реальность, как видите жестока.
        Хотел ли Гена, чтобы жизнь, его обернулась решетками на окнах? Нет, не хотел.
        В сознании любого человека реальное соседствует с идеальным. Чем выше идеальное, тем чище представления о счастье, тем нравственнее оказывается жизнь. Как формировалось представление о счастье у Гены и его друзей — соучастников по уголовному преступлению? Какие нравственные принципы (вернее, отсутствие их) завели ребят в тупик?
        МЫ СИДЕЛИ на плотно сдвинутых лавочках в обычном московском дворе. Трое совершили преступление и были арестованы минувшим вечером. Ребята с его двора, с которыми мы сидели возле запорошенной снегом клумбы, об этом еще не знали. Я знал.
        «Иногда играем в футбол — летом, конечно. Нет, в спортивных секциях никто специально не занимается...» «Вот еще однажды ходили в поход. Куда? Как куда? Просто в поход». «Что волнует? Летающие тарелки. Шутка»… «Помню, однажды был в театре — вместе с классом. В каком точно — не помню»... «Что запомню на всю жизнь? Ну вот как ходили в поход... Про это Сашка уже говорил…» «А что дома-то сидеть? Нет, одному - тоска»... «О чем мечтаем? О чем... Ну, допустим - Серый, ты о чем? — Не знаю»,— вот что осталось в блокноте после этой беседы.
        Да, я уже знал, что трое из компании совершили преступление.
        ВОТ ЧТО УДИВИТЕЛЬНО! Мы сидим в этой зарешеченной комнате, долго сидим — уже несколько раз заглядывала женщина в форме: «Не пора еще?», спокойненько разговариваем, и кажется, из разговора с ним, что не преступление за Гениной спиной, а так, легкая прогулочка, и не заключение ждет его, а дружеский розыгрыш. Но не это даже удивительно, а то, как рассказывает Гена, о преступлении. Легко рассказывает, беззаботно. «Что-то мужик буркнул, ну и нам показалось... Понимаете?.. Гуляем идем, а он впереди... Ну, мы чуть выпили перед этим... Показалось нам, что грубо ответил. А мы же у него только сигарет попросили. Догнали. Вы бы не догнали, если б вам нахамили? Ну, мы догнали. Он перепугался. Я ощупал карманы — у него пачка «Беломора». Жмот! Разорвал пачку: половина ему — половина нам. А у него руки трясутся, и женщина, которая рядом с ним: «Мальчики, мальчики...» Toт мужик трус жуткий. Стал рыться в карманах и вдруг— вытаскивает десять рублей. Мы обалдели. Он думал, что мы решили его ограбить. А они вдруг всунули мне в руку эти деньги и побежали. Прямо по аллее. Если бы они не побежали, то ничего бы не случилось. Ну, а они побежали. Понимаете? Нет! Ну — как игра. Бегут — надо догонять. Сработал инстинкт погони. Догнали. Ну а потом он стал кричать, еще женщина, которая с ним. Володька прижал его ножом. Легко, только чтобы он не кричал...» — рассказывает Гена, когда сидим мы в темной комнате, за окнами которой, садится солнце и где-то, в каких-то далеких, как звезды, дворах играют на гитарах какие-то другие ребята...
        Нет, но почему же все-таки осуждения, и осмеяния, с его точки зрения, достоин не он, Гена, семнадцатилетний городской парень, ученик токаря, а тот прохожий, «трус и жмот». Почему же так уверен в этом Гена? Почему же не сомневается он, что я пойму его и посмеюсь вместе с ним?
        «Генка — смелый. Если - кто на улице пристанет, другой — испугается, убежит, отдаст двадцать копеек, Генка — никогда» — расскажет мне его лучший друг.
        Это так, к слову.
        Не было сильнее оскорбления для Гены, чем обвинение в трусости. Сильный он, а хотел стать еще сильнее, и что же — быть самым сильным и есть наивысшее счастье? Он научился не отдавать двадцать копеек «чужим» хулиганам на вечерних бульварах, но не, гордиться этим не научился. Он научился презирать трусов, но понять человеческий страх (а вдруг, если не дашь мелочь, пустят в ход нож, а вдруг ты вступишь в драку и не убережешь женщину, которая с тобой) не может. Он научился что-то ощущать, но сопереживать - нет, увы, нет. И не просто тому человеку — на вечернем бульваре, который бежал, крепко схватив за руку женщину.
        Гена про это, мне показалось, не знал. Гена этому не научился. Какие чужие поезда, пронеслись мимо книги. Прошли мимо люди, способные перевернуть представление о мире, который для Гены, заключен был рамками его собственного двора и компании, с которой можно было посидеть на лавочке во дворе, выпить дешевого портвейна, звякая единственным стаканом. Прогремели в эфиpax события, так и не задев единственного «нерва», делающего человека, человеком: нерва сопричастности ко всему, что происходит вокруг, ко всем, кто живет вокруг тебя.
        Почему? Подумайте, почему.
        НАШЕ СВИДАНИЕ закончено. Гена встает, спрашивает следователя: «К окну можно подойти?» «Подойди», — отвечают ему. Он смотрит за стекло. За стеклом — жизнь. Она, оказывается, такая сложная.
— А там ребята ходят, на гитарах играют, песни поют,— единственное, что говорит Гена перед тем, как его уводят.
        Неужели только об этом жалеет он сегодня?

«Комсомольская правда», 22 января 1977 года
       

2003 © «НОВАЯ ГАЗЕТА»