ЮРИЙ
ПЕТРОВИЧ
ЩЕКОЧИХИН

(09.06.1950 – 03.07.2003)
  
Юрий Петрович Щекочихин
  

ПУБЛИКАЦИИ
В ДРУГИХ ИЗДАНИЯХ


ЩЕКОЧИХИНСКИЕ ЧТЕНИЯ

БИОГРАФИЯ

ПУБЛИКАЦИИ
В «НОВОЙ ГАЗЕТЕ»


ПУБЛИКАЦИИ О
ЮРИИ ЩЕКОЧИХИНЕ


ФОТОГРАФИИ

ВИДЕОАРХИВ

ЧИЩЕ, РЕБЯТА!

    
       
Саша Водяник погиб 13 марта, а я приехал в город дней через двадцать.
После шестого урока мы остались с Сашкиными одноклассниками и никак не могли начать разговор.
А тут еще пришел учитель:
- Что же вы, ребята, молчите? А помните поход перед Восьмым марта?
- Ага, в горы ходили, - вздохнули на задней парте.
- Не просто в горы – за подснежниками для учителей.
- За подснежниками, - грустно согласились на задней парте.
- Вот видите, - добавил учитель и посмотрел на меня.
Так вот и начался наш разговор. А говорить, ребята, было трудно. Будто все слова, которые мы только знали, Сашка унес с собой. И остались мы без ничего, без самых главных слов, скажи которые – и каждый поймет, что за человек был он. (Это так, наверное, всегда, просто мы этого еще не знаем).
Вот скажешь: Сашка любил музыку, - и сам поймешь, как-то ты это не так сказал. Он не любил – он страдал, пропускал уроки, забывал делать алгебру, не помнил про обед и про ужин. На репетициях он прямо с ума сходил. Он заставлял ребят проигрывать один и тот же такт десятки раз, он добивался какой-то такой чистоты, видимой и слышимой лишь одному ему.
На первом вечере ансамбль провалился. Совершенно, с треском, как иногда говорят. Он сидел за сценой и плакал.
- Не получится сегодня – получится завтра, - утешали его, а Сашке было трудно, будто музыка – верный друг – отвернулась от него.
Но не таким запомнят Сашку – почти никого не было в это время за сценой. Другим запомнят – взмокшим и взъерошенным, и пальцы, как по инерции, - на гитарных струнах. Таким он был на последнем вечере, когда ансамбль, как говорят, выступил блестяще.
Учителя подбежали его поздравить, а он вдруг закричал:
- Нет, не говорите, что здорово! Я с ними никогда не буду больше играть!
А «они» - ребята из ансамбля – понуро улыбались:
- Санек, вроде все чисто…
Да, можно сказать: он любил музыку.
Только в этих словах нет крика «чище!» на изматывающих репетициях, нет того Сашки, в середине выступления бросавшего гитару: «Нет, так нельзя, так плохо», не услышишь вальса, с которого ребята начали неожиданно свое последнее выступление. В последнее время он вдруг разочаровался в «поп»-музыке и стал мечтать о том, как бы собрать всю органную классику.
Как-то он скажет:
- Мне очень надоело учить. Учишь, учишь, будто сам много знаешь. Самому бы поучиться. Вот поеду в Москву, там такие ансамбли…
Но об этом никто из ребят не знал, и Серега Вакоев выдавливает из себя:
- Он был нашим учителем. Ну, неофициальным, что ли.
КТО-ТО СКАЖЕТ: «У Саши было много друзей»
Да, много.
С ним было трудно ходить по улицам: знакомые на каждом шагу. Он ни с кем не ссорился, и хотя считается, что это плохо, Сашка думал иначе.
Он очень боялся самого себя, своего несдержанного характера, и когда видел вдруг, что на него вот-вот обидятся, подходил и просил: «Ну не стоит. Извини».
- У него много друзей, потому что он был очень современным человеком, - сказал мне Володя Чернышев.
- Как это, современным?
- Здоровался всегда первым, слушал тебя по-настоящему, а не так, как некоторые, поминутно оглядываясь и размышляя о своем, если ошибется – тут же скажет, если не так что-нибудь сделает – извинится.
По натуре он был, наверно, философом и говорил так: «А что ругаться? Все равно же будем все вместе».
Поэтому на улице он разнимал драки, а в классе мирил девчонок.
Может, как раз за это его любили?
А может, за то, что в трамвае брал билеты на всех? Или за то, что в походе, когда от холода ни у кого уже не гнулись пальцы и невозможно было порезать хлеб, хлеб резал он?
Он был коллективистом, но иногда вдруг мрачнел, и тогда можно было услышать:
- Меня никто совершенно не понимает. Почему так? Наверно, из-за характера.
НО это случалось не так уж часто.
Так разве, ребята, можно вместить Сашу в три телеграфных слова: «было много друзей»?
«САШКА – ОЧЕНЬ ЧЕСТНЫЙ парень», я уже не помню, кто это первым сказал. Кажется, Наташка.
…Однажды Екатерина Сергеевна пришла в класс и без всякого предисловия начала выражать неудовольствие. За двойки, тройки, невыученные уроки – за все, одним словом, за что время от времени бранят нас учителя.
- Екатерина Сергеевна, вот вы испортите настроение с самого утра, как же здесь будешь учиться, - прервал ее Сашка.
Екатерина Сергеевна обиделась и убежала в учительскую, а Сашка сидел полдня угрюмый и вздыхал: «Опять что-то не так. Зря я обидел человека».
После уроков почти весь десятый «А» стоял возле учительской и ждал Сашку. Сашка извинялся. Вернее, даже не так. Извинился он на следующий день перед лицом всего класса.
Просто он очень не любил оставлять за собой «незакрытые» ошибки.
- А в последнее время Саша изменился. Подошел к Екатерине Сергеевне: «Вот посмотрите, больше вы не упомянете моей фамилии в «черном» списке…»
- Он мечтал поступить в училище гражданской авиации.
- Однажды он сказал: «Вы обо мне, ребята, еще услышите». Шутил, что ли, как всегда.
…Дальше в моем блокноте чистые странички. Правда, еще одна запись.
- Если бы он сидел тихо, то он остался бы жить…
И снова – ничего.
Просто, ребята, в этом разговоре после шестого урока мы подошли к самому страшному.
Для каждого из его одноклассников остался какой-то свой Сашка: фраза или жест, или даже случайный разговор. Но остался еще один. Тот Сашка, который был убит в вечернем трамвае 13 марта.
Наверное, должна быть натянута какая-то тончайшая струна через мозг наш и сердце.
Такая струна, что если на улице избивают человека, казалось, – что это тебя бьют и к тебе никто не придет на помощь. И если оскорбляют, то в тебя в первую очередь попадают эти слова. И если на твоих глазах вот-вот совершится преступление, то преступление это против тебя самого.
НА АЭРОДРОМЕ я увидел их первый раз. На них были синие, красные и оранжевые куртки, рюкзаки за плечами, а в руках – лыжи.
Мы летели вместе. Эти молодые ребята, московские инженеры, сидели впереди меня, и я первый раз услышал, как в самолете поют песни. Они пели про горы и Донбай, про Москву и перекаты, а потом еще одну:
«А только нам нужна одна победа,
Одна на всех – мы за ценой не постоим…»
Я возвращался, чтобы написать о Сашке Водянике. И вот что подумал:
Может, и к нему относится песня? Или слишком уж из разных эпох цена победы?

«Комсомольская правда», 11 мая 1972
       
       

2003 © «НОВАЯ ГАЗЕТА»