ЮРИЙ
ПЕТРОВИЧ
ЩЕКОЧИХИН

(09.06.1950 – 03.07.2003)
  
Юрий Петрович Щекочихин
  

ПУБЛИКАЦИИ
В ДРУГИХ ИЗДАНИЯХ


ЩЕКОЧИХИНСКИЕ ЧТЕНИЯ

БИОГРАФИЯ

ПУБЛИКАЦИИ
В «НОВОЙ ГАЗЕТЕ»


ПУБЛИКАЦИИ О
ЮРИИ ЩЕКОЧИХИНЕ


ФОТОГРАФИИ

ВИДЕОАРХИВ

ИТАК, ОН ВЫРОС

    
       
Сам я при этом не присутствовал, и мне остается только представить, как это все было.
        Допустим: лето, подъезд, мальчик нa лестничной площадке. Мальчику — 12 лет, он стоит, крепко прижавшись к холодной стенке. Широкополая шляпа, ниспадающий плащ, шпоры звенят... Мальчик напряженно сжимается, как перед прыжком с обрыва, и произносит тихо: «Вызываю на дуэль!». И невидимая дворовому миру перчатка плавно опускается на лестничную ступеньку.
        Предводитель гвардейцев кардинала, как написали бы в старину, хохочет, и вся его гвардия радостно потирает руки, в предвкушении нового развлечения. Они не видят, как складки плаща мальчика касаются грязного пола, и не слышат серебряного звона шпор, но на дуэль коварно соглашаются.
        Из-за чего же собрался мальчик давать бой предводителю юных хулиганов? Из-за своего старшего брата, обиженного и побитого предводителем.
        Итак, пока мальчик стоит возле стены, а к четырем часам проходит в подъезд. Шпаги, к сожалению, нет в его руке, но он смел и решителен и знает, что правда всегда побеждает в честном бою.
        Пришла вся дворовая братва, посмеиваясь, они схватили мальчика, притащили его в подвал и там били, пока не устали. «Гуд бай, д'Артаньян»,— возможно, так попрощался с мальчиком коварный атаман.
        А что же потом? Потом наступил вечер. Мальчик шел вдоль стен домой, пряча от прохожих свои синяки и ссадины, потом зашел в подъезд и позвонил в одну из квартир. «Кто тебя, мальчик?» — спросил Президент. «Моя честь оскорблена, я должен драться дальше», — ответил мальчик решительно и грустно. Президент задумался. Он знал, что мальчик физически слабый, а когда делает особенно сильный выпад шпагой, то ноги у него подкашиваются и он валится на ковер. Кроме того, он знал, что если мальчик снова вызовет на дуэль кого-нибудь из хулиганов, то его снова побьют, потому что вряд ли хулиганы изучали правила дуэлей, да и сами правила безнадежно устарели. Президент долго думал, а потом сказал: «Они нарушили правила дуэли, и ты не имеешь права с ними драться. Я думаю, ты не будешь трусом, потому что не все люди понимают, что такое настоящее рыцарство». Мальчик покачал головой. «Нет», — понял Президент.
        К этому времени мальчика уже очень хорошо знали в новосибирским Академгородке, через некоторое время имя его узнают и в нашей стране, и в разных других странах.
        ...Президент фехтовального клуба «Виктория» Карем Раш сидит в «Алом парусе», смотрит на чистый лист бумаги и ни слова не может написать о мальчике. И я понимаю Президента.
        С того дня, как я сам узнал Игоря Сокола, боюсь писать о нем.
        ПОЧЕМУ и как... Почему человек начинает рисовать, почему берет в руку карандаш, почему весь мир, увиденный им самим, отражается в его глазах совершенно не так, как в глазах миллионов других людей — это глубокая тайна, и ее раскрывали тогда, когда нас никого не было, и будут раскрывать, когда еще прейдет много столетий.
        Но как происходит превращение очень хорошего мальчишки в очень интересную личность, и при этом не теряются светлые и наивные мальчишеские представления?
        Почему у него так много рыцарей? Почему на одном автопортрете Игорь — в доспехах и в латах, на другом — взгляд из очень дальнего столетия? Почему — мушкетеры? Почему — Дон-Кихот?
        — Да, я тоже спросил его об этом. Совсем недавно, когда Игорю уже исполнилось 17. И, знаешь, что он мне ответил? — Карем посмотрел на меня,— Я, сказал он, выходил из типовой квартиры и шел в типовую школу. Квартира, в которой я жил, как две капли воды, походила на квартиры моих товарищей. Все вокруг было «типовым», но я избавлялся от этого только тогда, когда садился за лист бумаги.
        Я слушал Карема, а неожиданно видел лестничную площадку «типового» дома и слышал несуразное в наше время слово «дуэль». И, главное, мне представилось, что есть какая-то связь между безудержной мальчишеской отвагой, Дон-Кихотом, уставившимся на тебя с рисунка, и непрерывным думанием и не останавливаемым поиском того, кто ты и зачем ты.
        На листе бумаги появляются рыцари... Только чувство нашего времени и только пристальный взгляд на людей, которые окружают тебя сейчас, не дают затеряться в архивной пыли рыцарству, мушкетерству и перчатке, плавно опускающейся на пыльную ступеньку в подъезде.
        Итак, он вырос... Семнадцать лет.
        Игорь Соколов стал взрослым не только физически, но и взрослым нравственно, мыслящим парадоксально, но неизвестно, что способствовало этому. Книги, которые он тщательно выбирал и поэтому; возможно, не все он брал в руки из того, что читали его сверстники, но зато — Данте, Шекспир, Гёте... Может, поразительная работоспособность — за десять лет им сделано так много, что на его выставку не хватит малого зала... Или «Виктория» — фехтовальный клуб, где он с самого детства и где Карем Раш, тренер, президент и человек, которого, как я знаю, Игорь ценит и любит…
        - ЗНАЕШЬ, почему я считаю, что Игорь взрослый? — говорит Карем. — С ним разговариваешь, не делая скидок на возраст. Он думает не просто о месте в жизни, а о конкретном месте — в живописи. Молодые художники так гонятся за тем, чтобы быть не похожими друг на друга, что становятся похожими. Большие художники, по-моему, не боялись быть «похожими», и мировая живопись шла одной, столбовой дорогой... Это из его дневника. Понимаешь?
        |ПО ЗАЛУ, не касаясь друг друга плечами, без шороха и разговоров, ходят люди. Какие-то смутные обрывки фраз долетают сквозь не успевшее еще удрать время: «Сколько ему? Тринадцать? Четырнадцать... Не может быть... жет быть... Что станет с этим мальчиком?..»
        Тогда я увидел впервые, что он рисует. По-моему, каждый, кто видит его работы, мгновенно хочет видеть его самого. Я специально сверил это ощущение: позвонил Сергею Сергеевичу Смирнову, писателю, лауреату Ленинской премии. Он первым «нашел» Игоря. «Да, было что-то подобное. Увидел в Новосибирске его работы и тут же кинулся искать...»
        Это было уже несколько лет назад.
        А что еще?..
        Вечер в Академгородке, зима, метель началась к вечеру. Приглашен на бал в «Викторию». Маскарадные костюмы, полумрак, гитары в руках ребят. С плечей Карема Раша ниспадает президентская мантия. «Игорь придет?» — спрашиваю его. Он пожимает плечами: «Боюсь, заболел...» Вдруг открывается дверь, клубы пара окутывают всех. Парень в шапке, уши опущены, снег на воротнике... Весь неуверенный... И дальше... Что врезалось в память? Его взгляд.
        - ТЫ ЗНАЕШЬ, - говорит Карем,- он прочитал одну книгу и теперь ходит и бормочет... Но я еще не видел ни одного рисунка…
        В Москве стоял поздний вечер, в Новосибирске — глубокая ночь.
        Было тихо, и шум улицы Горького сюда, в сквер, не залетал.
        Интересно, подумал я, как долго, еще будет помнить Игорь свою первую в жизни дуэль и сколько еще людей будут размышлять, почему так, а не иначе видит человек мир, в котором он живет?
       
«Комсомольская правда», 7 сентября 1974 года
       

2003 © «НОВАЯ ГАЗЕТА»