ЮРИЙ
ПЕТРОВИЧ
ЩЕКОЧИХИН

(09.06.1950 – 03.07.2003)
  
Юрий Петрович Щекочихин
  

ПУБЛИКАЦИИ
В ДРУГИХ ИЗДАНИЯХ


ЩЕКОЧИХИНСКИЕ ЧТЕНИЯ

БИОГРАФИЯ

ПУБЛИКАЦИИ
В «НОВОЙ ГАЗЕТЕ»


ПУБЛИКАЦИИ О
ЮРИИ ЩЕКОЧИХИНЕ


ФОТОГРАФИИ

ВИДЕОАРХИВ

НЕПОДТВЕРДИВШЕЕСЯ ПИСЬМО

    
       
Первое впечатление: нагл.
        - Дайте закурить, - просит он меня и разваливается в кресле гостиницы, расставив широко ноги.
        - Все, что ты написал к нам в письме, - правда? – спрашиваю его строго.
        Он пожимает плечами.
        - Значит, ты глава банды из восьмидесяти человек, вас все боятся… ты ездишь на мотоцикле «Ява»?
        Он кивает головой и стряхивает пепел о краешек пепельницы.
        Первое впечатление: курит совсем недавно, так недавно, что, наверно, ни один миллиграмм дыма не опускается ниже гортани.
        - Далее. В парке, - я называю место в городе, известное здесь каждому, - ты собираешь свои «пятерки» и даешь указания, что и как делать. Правильно?
        Он кивает головой.
        - Вы ненавидите маменькиных сынков, трусов, подхалимов и вообще подонков и карьеристов.
        - А вы разве нет? – спрашивает он.
        Первое впечатление: совсем мальчишка, тоненькие руки, лохматый достаточно прилично, джинсы, цепочка на руке…
        - Итак, значит, иногда вы берете мотоциклы, и сто – сто десять километров в час мчитесь по шоссе. Работники ГАИ вас боятся.
        - Не все, но некоторые, - уточняет он.
        Что еще? Пожалуйста. Однажды, проезжая с друзьями вот так, на все 110, прижимаясь к рулю и выжимая газ, он первым увидел огненную змейку, пронзившую налившиеся хлебные колосья. Он первым стащил с плеча кожаную куртку и бил ею колосья, пока огонь не был остановлен. Немного обгорел – руки, лежал в больнице. Но поступили они так не для славы и какого-то уважения.
        Что еще? Решили конфисковать деньги у одного гражданина, которые тот добыл абсолютно нечестным путем. Дело провели ночью. Втроем. Всего втроем. Милиция до сих пор найти не может следов.
        Я смотрю на его тоненькие руки и ладони, которые стали влажными. Сигарета дымится в пепельнице – он забыл про нее, и серый столбик пепла дойдет сейчас до фильтра.
        Забыл? Испугался?
        Первое впечатление: трус. Боится, что я сейчас сниму трубку, наберу «02» и сообщу: «У вас есть нераскрытое преступление? Передо мной сидит один из его участников. Приезжайте!»
        - У нас есть клятва. Устав. Из-за друга можем рискнуть чем угодно. Любим угонять машины. Только частные…
        - А деньги переводите в детдома?
        Он смотрит внимательно, смеюсь я или – по-настоящему, подбирается в кресле:
        - Иногда в детдома.
        Первое впечатление… Ну ладно, хватит. Нет никакой банды в 80 человек, нераскрытых квартирных ограблений, угонов автомобилей – это выяснить было не так уж трудно в сведущих организациях. И пожара на хлебном осеннем поле тоже не было – и это проверить оказалось не трудно. И мотоцикла, на котором можно выжать 150 километров в час (что уж там мелочиться – 110…), - мотоцикла тоже нет. Ничего нет, абсолютно ничего. Факты, изложенные в письме, не подтвердились – так принято отчитываться о командировках по письмам, которые от начала до конца придуманы.
        - А почему вы спросили про детдома? – он насторожился, и из глаз исчез тот наглый блеск, который наверняка шокирует его собеседника.
        - Фильм видел. «Берегись автомобиля» называется…
        Первое впечатление: мечты высокие. Поле, вдруг неизвестно откуда взявшееся в душном летнем городе, и огонь, коварный и безжалостный, и этот мальчишка пятнадцати с половиной лет, абсолютно городской.
        Но горящие поля встречаются в нашей жизни не так уж часто, а в его жизни они не встретились. Конечно, можно утешать себя: всегда готов к тому, чтобы загасить огонь, спасти ребенка из полыньи, отбить нападение хулиганов на незнакомую девушку. Но жизнь, обыкновенная, в которой хулиганы могут не встретиться и мимо полыньи с тонущим ребенком ты не пойдешь, - такая, обыкновенная, все-таки чаще. И жить-то в ней - такой обыкновенной, без горящих полей и полыней. Поймет ли это мой собеседник, который сидит напротив и думает, что он там, в той «красивой» жизни, которую высмотрел в кино, вычитал в книжках, подглядел на улице (парень в кожаной куртке на мотоцикле, девчонка вцепилась на заднем сиденье, ветер – красота, одним словом). Думает, что там, а на самом-то деле здесь, в своем городе, завтра в полдевятого в школу.
        В школе очень удивились, что Колю разыскивает корреспондент. «Нормальный», «учится - четверки, мог бы лучше», «я не знаю, кто его друг, по-моему, у него их нет», «иногда уставится в потолок и ничего не слышит», «хотел вывести двойку по физкультуре. Очень слабый мальчик, абсолютно не приспособлен к жизни».
        Это мне сказали в школе.
        Дома я застал только его маму. Отца у него нет.
        «Он у меня домашний. Я говорю ему, ну хоть ты ребят к себе приводи или в гости сходи, на день рождения…», «придет и, понимаете, ляжет на диван и может лежать, не вставая, слушать магнитофон…Сначала я думала – болеет. Сейчас привыкла…», «джинсы – это ему брат двоюродный достал. Он - моряк», «последнее время стал грубить…да кто из них в таком возрасте не грубит?», «мотоцикл? какой мотоцикл? да кто же на нем ездить будет? я что ли?»
        Ниточка жизни его к моменту, когда мы с ним встретились в гостинице: один у матери, свободное время – дом, его маленькая комната; сверстники мужали в уличных «боях», образовывали свой круг общения, куда сам он прийти опоздал – здесь, во дворе, он не мог утвердить право на собственную личность; в школе можно было завоевать уважение учебой – не получилось, силой – какая уж там сила у домашнего мальчика, ни разу в жизни не игравшего даже в футбол; последнее время он окружал свою жизнь некой тайной, и ребята это заметили, но снова поздно – к концу девятого класса; оставалось последнее – статья в газете…
        Это – предположение, гипотеза, и как всякая гипотеза, относящаяся к сфере человеческих отношений и самого человека, она может оказаться ложной.
        Слово к тем взрослым, которым непонятно, для чего же было писать о таком странном мальчике.
        Необычный мальчик, необыкновенный, нетипичный…
        И все же.
        Те, которые в секции бокса, не воображают себя боксерами. Тем, кто сидит за «неположенными по возрасту» вузовскими учебниками, не нужно придумывать, что они знают физику.
        Придумывают те, у кого вакуум активной жизни. Из вакуума можно выйти в горящее поле. А можно – за руль краденого автомобиля, на темную улицу с кастетом и так далее…
        А этот-то куда? С ним-то что будет? Всю жизнь проживет он вот в такой вот, придуманной жизни? Забудет обо всем через год? Есть еще такой вариант, не вариант даже, а шанс, маленький, почти ничтожный. Станет мальчик каким-нибудь великим писателем, художником, и тогда все это оправдается… Но шанс потому и шанс, что он слишком ничтожен…
        Есть такие ребята, и не так их уж мало, кто в шестнадцать лет хочет и может не только брать, жадно брать или не очень, но только брать, поглощать, потреблять. Впитывать все, как губка, все, что впитывается легко и без особого напряжения, мук. Музыка? Шесть часов в магнитофонном одиночестве. Книги? Как вода сквозь пальцы (даже лучшие страницы лучших), на мгновение, на миг – вся человеческая культура вянет в этом вакууме. Разговоры? Как пыль в беззвездном пространстве, ничего не создается и ничего не разрушается? И сам ты, будто пылинка в собственном вакууме. Жизни нет, деятельности… И больно за музыку и за книги.
        Пассивные мальчики… В нашей, в реальной жизни пассивные.
        Есть некая жизнь, придуманная абсолютно или наполовину, в которой они живут (пусть в мечтах) более или менее активно, но не могут себе найти применения в каждодневной жизни, достойное того, что они сами себе напридумывали, намечтали.
        Что же делать с ними? Я представил, какие слова упреков можно бросить в лицо этим мальчикам, и, конечно, слова заслуженные. И их, наверное, скажут им их товарищи – комсомольцы, учителя. Но не спешите. Не выливайте на них всю энциклопедию педагогических приемов. Их мир – шире, чем у ребят из так называемой «подворотни». Мир этот шире, чем двор, и улица, и драка на танцплощадке, и бутылка дешевого вина вчетвером, из единственного стакана. Острее они чувствуют несправедливость, тоньше – боль, болезненнее – фальшь. Их можно упрекнуть – чувствуют, но бездействуют. Ведь бороться с подонками можно не только в экстравагантных мечтах. Но это уже разговор иной…
        - Вы будете о нас писать? – спрашивает меня мой собеседник, который к концу разговора сидит нормально в кресле, и взгляд у него совсем не наглый, обыкновенный.
        - Нет, не буду. Не интересно.
        Он ошарашен, удивлен.
        - Не интересно, - повторяю я, - вот есть еще одно письмо, там, знаешь, компания – человек сто двадцать. И все на конях. И борются с теми, кто нарушает правила советской торговли. Иногда, правда, не чаще двух раз в неделю, спасают поезда от крушений.
        - Вы шутите?
        Да, как видишь, пошутил. Хотя, если честно, не до шуток.

«Комсомольская правда», 5 апреля 1975
       

2003 © «НОВАЯ ГАЗЕТА»