ЮРИЙ
ПЕТРОВИЧ
ЩЕКОЧИХИН

(09.06.1950 – 03.07.2003)
  
Юрий Петрович Щекочихин
  

ПУБЛИКАЦИИ
В ДРУГИХ ИЗДАНИЯХ


ЩЕКОЧИХИНСКИЕ ЧТЕНИЯ

БИОГРАФИЯ

ПУБЛИКАЦИИ
В «НОВОЙ ГАЗЕТЕ»


ПУБЛИКАЦИИ О
ЮРИИ ЩЕКОЧИХИНЕ


ФОТОГРАФИИ

ВИДЕОАРХИВ

ТАЙНЫЕ ПЕРЕГОВОРЫ В ШВЕЙЦАРСКИХ АЛЬПАХ
Министр иностранных дел сепаратистов и кто-то из депутатов Госдумы РФ встретились в Монтрё. Москва заявила, что ничего такого не было. На самом деле было...
       
       
4 сентября в швейцарской газете Le Temps появилась статья Антуана Менюзье и Лорана Николе «Загадочная встреча между русскими и чеченцами в Швейцарской Ривьере». Вот выдержка из нее:
       «Официальной позицией Кремля продолжает оставаться отказ от переговоров с чеченцами, однако недавно в Швейцарии прошла встреча между думскими парламентариями и представителями чеченских сепаратистов. Федеральный департамент по иностранным делам (ФДИД) подтвердил факт данной встречи, однако сам Берн не принимал в ней участия. Москва, со своей стороны, заявила, что этой встречи не было, как не было и переговоров с теми, кого в Москве называют террористами. В период с 15 по 20 августа в окрестностях Монтрё прошла секретная встреча между членами правительства самопровозглашенной Чеченской Республики и депутатами Государственной Думы. В состав чеченской делегации, в частности, вошли министр иностранных дел сепаратистской республики Ильяс Ахмадов, представитель Чечни в Вашингтоне и правая рука главы сепаратистов Аслана Масхадова Лома Усманов. Российское правосудие, как известно, объявило Масхадова в розыск.
       Официальный представитель ФДИД Руди Кристен подтвердил в пятницу информацию о факте проведения данной встречи, носившей «характер частной инициативы». «ФДИД был проинформирован об этой встрече между русскими и чеченцами, но не принимал в ней участия ни прямым, ни косвенным образом. Данная встреча длилась два дня», — уточнил пресс-атташе. Складывается впечатление, что Берн не узнал бы о проведении данной встречи, если бы представители этих двух враждующих сторон не были вынуждены получить визы, чтобы попасть на швейцарскую территорию. Весьма вероятно, что российско-чеченская встреча прошла в рамках конференции «Глобализовать ответственность», проводимой организацией «Инициативы и изменение», председателем которой является Корнелио Соммаруга. Вместе с тем один из руководителей «Инициативы и изменения» Кристоф Спренг отметил, что организация не является инициатором проведения российско-чеченских переговоров, проходивших в Монтрё или его пригородах. «Эти переговоры не были включены в программу конференции, — заявил он. — Мы организовали конференцию, для участия в которой записались 64 участника, включая русских и чеченцев».
       А на самом деле было вот что.
       Один-единственный депутат Госдумы, он же замредактора «Новой газеты» Юрий Щекочихин участвовал в конференции «Глобализовать ответственность» и там поговорил как частное лицо с Ильясом Ахмадовым, министром иностранных дел Чечни, и с Тимом Гульдеманом, руководителем миссии ОБСЕ в первой чеченской войне, одним из инициаторов Хасавюртовского соглашения. Вот и все, а каков резонанс...
       
       
Пять лет назад в Хасавюрте был подписан договор между воюющей Чечней и воюющей Россией.
       Генералы обзывали хасавюртовский договор предательством, Кремль трудоустраивал Завгаева, покинувшего свою резиденцию в аэропорту «Северном», Масхадов готовился к независимым президентским выборам в Чечне, что-то свое замышляли Хаттаб, Басаев и Радуев, офицеры считали погибших бойцов, интенданты подсчитывали деньги, заработанные на войне, и только матери… Одни радовались тому, что их дети остались живы после этой кровавой мясорубки, другие, даже молодые, стали старухами после гибели своих сыновей, а третьи безуспешно пытались узнать судьбу своих потерянных, без вести пропавших, обивая пороги всяческих казенных домов что в Москве, что в Грозном…
       Это было пять лет назад, то есть в прошлом веке.
       Один из тех, кто способствовал этому миру (или был автором идеи этого мира), — тихий, спокойный, вежливый дипломат из тихой, никогда не воевавшей Швейцарии. Он стал известен всему миру как человек, прервавший войну. В той, воюющей, Чечне я видел машину ОБСЕ. Жалко, тогда не поднял руку и не остановил ее, как в автостопе, чтобы познакомиться с человеком из далеких Альп и спросить его: а вам-то зачем это нужно?
       Этот человек — Тим Гульдеман, руководитель миссии ОБСЕ в первой чеченской войне.
       Мы встретились с ним в конце августа 2001-го в Швейцарии, над Женевским озером, в «Горном доме» — знаменитом европейском миротворческом центре.
       Сидели за столиком маленького ресторанчика, откуда открывался сумасшедший вид на Альпы: снежные вершины, предгорья, покрытые густым лесом, ущелья и долины — то есть знакомая до боли картинка. Похожая, одним словом…
       — Да, как в Чечне, — согласился Тим.
       Как в Чечне…
       Сегодня Тим Гульдеман — посол Швейцарии в Иране, но шестнадцать месяцев, проведенных в Чечне, — самое яркое, по его словам, впечатление жизни.
       Он представлял ОБСЕ в самое напряженное время первой чеченской войны. Он привел воюющие стороны к хасавюртовским соглашениям, которые одни считают трагической ошибкой, другие — преступлением, третьи — предательством, четвертые — вынужденной необходимостью, пятые — единственным шансом на пути к миру.
       Он оказался в Чечне (по его словам) совершенно случайно: в это время руководителем ОБСЕ стал министр иностранных дел Швейцарии, а Тим был чуть ли не единственным сотрудником МИДа, хорошо знающим русский язык.
       — Эта случайность выбора мне потом здорово помогла: мне было легче вести переговоры, потому что я ничего не знал о прошлом каждой из сторон. Все для меня были одинаковыми, а не хорошими или плохими.
       
       — Вы увиделись с Дудаевым?
       — Нет… Он уже погиб. Я встретился с Яндарбиевым… Мы с ним говорили очень долго, и наконец он сказал, что готов встретиться с федеральной стороной. Я тогда понял, что это шанс, и тут же полетел в Москву.
       — К кому?
       — К Вольскому. Он сразу организовал мне встречу в Кремле.
       — Какими были ваши первые впечатления от российских руководителей? Они были готовы к миру? Или вам пришлось их уговаривать?
       — Они искали выход из этого тупика, они хотели закончить военные действия… Я просто вовремя появился. Но я помог организовать эту встречу только потому, что уже до этого получил согласие на переговоры с чеченской стороной. Черномырдин меня спросил: «Если будут какие-то договоренности с Яндарбиевым, его военные руководители ему подчинятся?» Я вернулся, нашел Масхадова, повторил вопрос Черномырдина. Масхадов мне тут же ответил: «Да, обязательно…С Басаевым тоже не будет никаких проблем…» Я понял, что Масхадов очень заинтересован в мире.
       — Как военные вас воспринимали? Как помеху? Как союзника? Как третьего лишнего в Чечне?
       — С Тихомировым было труднее… Но за этим процессом стояли политики, а не военные. Военные были не очень довольны, но так бывает во всех войнах, когда политики начинают мирные переговоры в разгар войны.
       Уже там, в Чечне, хасавюртовские переговоры никак не могли начаться: никто не знал, где именно они должны происходить. Лебедь ждал чеченскую делегацию в Хасавюрте, а чеченцы — совершенно в другом месте.
       Лебедь мне: «Ну где ваши чеченцы?» Я: «Они вас ждут в другом месте…» Он: «Ищите и привозите их сюда». Я: «Тогда дайте мне вертолет…» Я добрался до Масхадова, привез всю делегацию. Потом начались переговоры… Я видел, как Лебедю хотелось достичь положительных результатов…
       — Скажите, слово «независимость» было главным для Яндарбиева? Или можно было как-то обойти сам этот термин?
       — Конечно, для него это слово было главным… Но… Но я старался говорить с чеченской стороной, о чем было надо… Ясно было, что этот вопрос нельзя сейчас ставить… И кроме того, я был от ОБСЕ, а все сообщество, исключая талибанов, считало, что Чечня — это часть Российской Федерации.
       После президентских выборов в Чечне, когда на пресс-конференции Тим Гульдеман публично повторил эту позицию, Яндарбиев выгнал его из республики.
       — Это было в январе 1997 года… Уже прошли выборы президента, которые Масхадов выиграл, но его официальной инаугурации еще не было. В Грозном меня вызвал министр иностранных дел Чечни и сообщил, что я объявлен персоной нон грата и что я должен покинуть Чечню в течение двух часов. Я ответил: «Но обычно дают 24 часа!»
       — А он?
       — «Нет, чтобы через два часа вас в Чечне не было!» Не было — так не было. Поехал в Назрань, к Аушеву… Он мне: «Когда Масхадова официально объявят президентом, вместе вернемся в Грозный…» И на инаугурации (она была в Назрани) Масхадов меня официально пригласил вернуться в Чечню.
       — Как вы думаете, Тим, Хасавюрт не стал ошибкой? Был ли тогда другой вариант?
       — Ну, вариант был: продолжение войны. Такой вариант всегда есть. Но что-то надо делать для мира… И Москва тогда поняла, что хоть что-то надо сделать, чтобы остановить войну, хотя бы за счет конструктивной неясности…
       — Вы когда-нибудь чувствовали, что власти в Москве не хотят вашего присутствия?
       — Нет, ни разу… Конечно, это было против всех традиций — присутствие иностранца, но, думаю, я постарался и успел быть полезным. И из-за того, что я каждый день имел контакты с лидерами чеченской стороны и они доверяли мне, я и смог в конце концов помочь провести переговоры. Думаю, в Москве это оценили.
       — Какое впечатление произвели на вас руководители Чечни? Например, Масхадов?
       — Очень умный человек… Масхадов — очень умный и порядочный человек… Я чувствовал, что именно его хочет чеченский народ… Меня спросили в Москве еще до выборов: опасно ли, если выиграет Басаев? Ведь Басаев — террорист… Я ответил: «Не волнуйтесь… Надо поддерживать Масхадова… Это человек, с которым можно будет вести переговоры…»
       — А Басаев? Вы чувствовали во время войны противостояние его и Масхадова?
       — Нет, он ощущал себя членом единой чеченской стороны. Я никогда не видел, что он имеет что-то против Яндарбиева или против Масхадова.
       — Скажите, а Хаттаб сильно повлиял на развитие событий в Чечне?
       — Тогда — нет. Его мало кто знал… Он из категории международных авантюристов… У них война в крови… В гражданской войне в Испании тоже были международные бригады… Похожие — и в латиноамериканских странах.
       — Вы чувствовали, что будет вторая война?
       — Нет, я это исключал… Хотя после Дагестана я почувствовал, что ситуация становится очень опасной… В крайнем случае развития событий я мог бы предположить, что российские войска дойдут до Терека. А потом — изоляция других районов. Я мог бы это представить. Но опять бои под Ведено…
       — Тим, я понимаю, что спрашивать вас об этом не совсем корректно: ваша международная миссия истекла, сейчас у вас другая работа. Но вы же всех знали по первой войне, виделись со всеми руководителями Чечни… Зависело ли все от воли одного человека, чтобы избежать второй войны? Или от воли одного человека ничего не зависело?
       — Не знаю… Думаю, здесь сочетание разных факторов… Ситуация в Москве и события в Дагестане…
       — Но вы не думаете, что Масхадов мог быть причастен к нападению Хаттаба и Басаева на Дагестан?
       — Это исключено.
       — По-моему, он очень не хотел всего этого?
       — Он очень хотел мира.
       — А как вы думаете, Масхадов после событий в Дагестане не пытался объяснить Москве, Кремлю, что нападение на Дагестан — не спланированная им акция, а бандитская самодеятельность Басаева и Хаттаба? Может, хотя бы это помогло остановить большую войну?
       — Конечно, я думаю, оставались шансы, для этого нужна была политическая воля обеих сторон. Но… Мы всегда должны помнить, что после распада Советского Союза в Чечне больше не было государственных структур: Грозный был русским городом. Исход оттуда почти всех русских людей привел к разрушению государственных структур: чеченцы в СССР практически не принимали или почти не принимали участия в управлении. Русские ушли, и в города пришли люди совсем с другой, горской, культурой, не знакомые с советскими традициями. А потом — война, а потом — полная изоляция. Плюс криминализация.
       — То есть если бы Масхадов тогда, в 1999-м, даже захотел бы остановить Хаттаба и Басаева, он бы ничего не смог сделать?
       — Не знаю… Не могу сказать… Но я на сто процентов уверен, что Масхадов или Махашев, то есть люди, сделавшие себе карьеру в советских структурах, лучше знают, как жить с Россией. Но сами представьте, во время войны Масхадову отдавать приказы куда труднее, чем в мирное время.
       — Виделись ли вы с Кадыровым?
       — Однажды, мельком… Мне его представил Масхадов как муфтия… Я начал с ним говорить по-арабски, но, к моему удивлению, он не понял ни одного слова…
       — А муфтий должен знать арабский язык? — по своей неграмотности удивился я.
       — Если он муфтий…
       
       
Вот такой был наш разговор с послом Тимом Гульдеманом в самом конце августа на берегу Женевского озера, в маленьком ресторанчике, откуда открывался потрясающий вид: вершины, занесенные снегом, заросшие густым лесом предгорья, ущелья и долины.
       Все, как там…
       Только у гор другие имена.
       И несколько дополнений к этому разговору.
       Беседовали мы в двух шагах от «Горного дома».
       Он на самом деле находится на горе. Его — то ли замок, то ли крепость — видно отовсюду из Монтре.
       В начале прошлого, то есть нашего двадцатого века его строили как очень дорогой отель. В книге постояльцев — американец Скотт Фицджеральд и русский Артур Рубинштейн. Ну конечно, еще много и много великих, чьи фотографии висят в этом странном доме. Потом — Первая мировая, потом — приближающийся фашизм. Потом — настоящий.
       Из этого фешенебельного отеля сделали убежище для евреев, которые сумели выбраться из пекла, и швейцарцы, не имевшие тогда отношения к войне, сумели все же хоть кого-то спасти.
       Меня поразила одна история, когда уже после Второй мировой люди, имевшие деньги, сделали из этого замка «Горный дом» — мир мира.
       В 46-м году на сцену поднялась француженка, героиня Сопротивления, и сказала: «Немцы, встаньте!» Немцы встали, думаю, перепуганные призывом известной француженки. И она сказала: «Простите за ненависть, которая была в моей душе к немцам во время всей этой войны».
       Поднялся один немец. Он сказал: «Я вырос в гитлерюгенде, я служил в войсках СС. Простите меня».
       Потом этот немец, когда уже стал депутатом бундестага, говорил о своей юности, о своей обманутости, о своей вине…
       Так мне рассказали там, в этом мирном «Горном доме».
       Дом мира. Это не только слова.
       Когда я туда приехал, увидел бывших премьеров и сегодняшних сенаторов, дедушек, чьи имена я знал, и чернокожих эмиров, которые, знакомясь, говорили свое имя, а не личное положение в системе собственного государства.
       Почему я пишу об этом, о том, что не может иметь отношения к нашему разговору с Тимом Гульдеманом?
       Да по одной причине: мир равновелик людям, которые хотят мира.
       — Скажи мне, почему Селезнев выступил в Думе с требованием моей экстрадиции? Что я такого сделал? Ведь я не числюсь в розыске Интерпола, я не участвовал ни в нападении на Буденновск, ни в походе на Дагестан? — спрашивает меня министр иностранных дел Чечни Ильяс Ахмадов там, в этом всемирном мирном «Горном доме». — Почему Аслан Масхадов объявлен террористом? Он же избранный президент, и на его инаугурации были все представители Москвы!
       И я сам думаю: почему так сказал Селезнев?
       Ильяса сделали министром иностранных дел (он сам очень иронически относится к собственной должности), когда между Чечней и Россией был еще относительный мир.
       Я знаю его биографию. Парень, который мечтал служить в Советской армии и завидовал своему брату, отвоевавшему в Афгане, который честно прослужил в Капяре и там остался на сверхсрочную, который потом отучился на философском факультете в Ростове, а после поступил в аспирантуру, — почему против него направлен гнев наших высших властей?
       — Я боюсь звонить по телефону моим друзьям из армии, из университета — их тут же затаскают в ФСБ, — говорит мне Ильяс.
       Мы с ним говорим долго, очень долго.
       От него я впервые узнаю, что Удугов сейчас живет в Катаре и его агентство «Кавказ» не имеет никакого отношения к Масхадову: «Мы делали десятки заявлений о том, что Удугов уже давно не представляет чеченское правительство… У меня такое ощущение, что Удугов нужен прежде всего Ястржембскому, чтобы было кого публично опровергать!»
       Он мне — мне? я-то при чем? — выражает благодарность за поимку Тракториста: «Если бы не вы, то нам, когда наступит мир, надо было бы уничтожать всех этих подонков».
       Он говорит мне, как его дети мечтают вернуться на землю, которую они еще не видели из-за малости возраста.
       Он сегодня — перекати-поле: кто-то поселит, кто-то купит костюм («Знакомый бизнесмен-чеченец купил мне два костюма — я приехал из Чечни в одних старых брюках». О, министр иностранных дел… «Вдруг по ТВ-6 показывают сюжет: я покупаю костюм. И комментарий: вам плохо, а они жируют»).
       — Если я чеченец, то что? У меня две руки и две ноги. Чем я отличаюсь от других людей? От вас, например? — спрашивает он и тут же: — А вы не задавали себе один вопрос: почему ни один фугас не был подложен под бензовоз? Они-то в Чечне пользуются полной безопасностью.
       Задавал, задавал…
       «В Гудермесе встретился с командующим Приволжским округом внутренних войск: «В Аргуне наших мужиков заставляют охранять какие-то нефтяные скважины. Кто приказал? Какой-то глава администрации. Буду разбираться…» — вспоминаю, что писал в 2001-м в «Новой газете».
       Мы понимаем друг друга.
       Я не понимаю, почему он должен быть врагом моего друга Саши Раковициана из 205-й бригады с двумя тяжкими ранениями и с двумя орденами Мужества за две войны.
       Они бы с Ильясом договорились, чтобы не стрелять друг по другу.
       Да, здесь перед нами горы, похожие на те, которые Ильяс видел, когда школьником ходил из Грозного в пионерские походы.
       — Я жил на одной улице с Шамилем Басаевым. В Грозный я приехал в отпуск. Вдруг — война. Я пришел к Шамилю: «Я тоже буду с тобой…» Так я попал в ополчение… Два раза меня чуть не убили свои: пуля раз, два… Я кричу: «Я же свой!» Отполз — снова такая же история… Мы же все были одеты одинаково, что мы, что мы…» — так сказал мне Ильяс. «Что мы, что мы»…
       
       
Отвергнутый Чечней Удугов нужен сегодня Кремлю — кого еще опровергать?
       Лжемуфтий Кадыров нужен сегодня тем, чьи бензовозы никогда не подорвутся на фугасах.
       Уголовник Гантамиров нужен Казанцеву: хоть его можно вписать в отчет как достижение в деле сотрудничества с чеченскими властями.
       Пока эти люди договариваются друг с другом, война не прекратится.
       
       Юрий ЩЕКОЧИХИН, Женева — Москва
       
"Новая Газета" №65, 10.09.2001
       

2003 © «НОВАЯ ГАЗЕТА»