ЮРИЙ
ПЕТРОВИЧ
ЩЕКОЧИХИН

(09.06.1950 – 03.07.2003)
  
Юрий Петрович Щекочихин
  

ПУБЛИКАЦИИ
В ДРУГИХ ИЗДАНИЯХ


ЩЕКОЧИХИНСКИЕ ЧТЕНИЯ

БИОГРАФИЯ

ПУБЛИКАЦИИ
В «НОВОЙ ГАЗЕТЕ»


ПУБЛИКАЦИИ О
ЮРИИ ЩЕКОЧИХИНЕ


ФОТОГРАФИИ

ВИДЕОАРХИВ

ШАКАЛЬЯ ОХОТА
       
       
Это не охота за шакалом — кому он нужен, даже чучело — и то на шкаф не поставишь — противно. Это охота шакалов за тем, кто, обитая в их ареале, посмел жить по иным, не шакальим, законам. Например, применительно к нашим лесостепям — быть честным предпринимателем
       Бандиты без погон и бандиты в погонах охотились за ним. Его пытались арестовать. Его пытались убить. Его довели до инфаркта. Его заставили прятаться за границей. Только чтобы не возвращать то, что принадлежит лично ему. Ему — и стране
       История президента авиакомпании "Уральские заводы" Ильи Аксельрода — модель нашей новейшей истории. Увы.
       
       
Думаю, это было в начале года или ранней весной...
       Случайно, на бегу, кажется, в Доме журналиста, меня остановил человек:
       — Я давно вас ищу... Я хотел бы вам рассказать... Я президент авиакомпании... — что-то такое сказал мне тогда этот человек. Запомнились слова "авиакомпания" и "президент".
       Я куда-то спешил. А может быть, и не очень. Просто не привык говорить на бегу с новоявленными президентами, тем более их развелось сейчас бесконечное количество. Может быть, честно, по другой причине: специфика профессии приучает относиться с некоторой настороженностью к случайным встречам с президентами компаний, фирм и концернов.
       Я позабыл об этой встрече.
       А совсем недавно — звонок в Думу:
       — Я — Илья Аксельрод. Помните? "Уральские заводы"... Я передал Арсену все материалы. Но он мне сказал, что вы скоро будете в Германии...
       — А вы мне оттуда звоните?
       — Оттуда, оттуда... — Какая-то нервная печаль послышалась мне в его голосе.
       Я дал ему телефон гостиницы в городке Галле, где я должен был остановиться.
       Он позвонил вечером, в день моего приезда туда. Назвал свой городок, имя которого мне ничего не говорило. Мы договорились, что он подъедет.
       — Не знаю, сколько от вас до меня на машине... — сказал я Илье Аксельроду.
       Он запнулся.
       — У меня нет машины... Я постараюсь на поезде. Я доберусь.
       Президент? Компании? Без машины?
       Наверное, сработал привычный стереотип. Слишком уж многих разных президентов встречал я за последние годы на Западе. Видел их дома, их сияющие автомобили, их самодовольных жен. Я знаю, что это такое... Да и все мы знаем — и как уходят деньги из России, и к кому они уходят. И почему с таким превосходством смотрят они на нас, оставшихся.
       Но что-то в голосе этого человека заставило меня почувствовать: нет, кажется, это не тот случай...
       Что-то нетипичное для президента было в облике этого человека. А может быть, он и не президент? Может быть, какой-нибудь озверевший правдоискатель, уже обезумевший от невозможности найти правду?
       Начали говорить. Да нет, действительно, президент авиакомпании. До этого — десять тысяч налета. Вице-президент Фонда содействия развитию авиации ФАС России. Автор концепции формирования действующего резерва военно-транспортной авиации (сели на лавочку — показал разные мудреные документы: подписи людей известных, резолюции людей не менее известных). Большое дело, большие деньги.
       Что же его-то так довела жизнь? Где "Мерседес-600"? Где костюм от Версаче? Где острый и пронзительный взгляд нового хозяина жизни?
       Он начал рассказывать. И чем дольше я его слушал, тем больше понимал, что в нашем государстве любой человек — любой профессии, любой национальности, любого дохода — может стать жертвой не обстоятельств, а системы, сплав которой составляют обыкновенные бандиты и мошенники и те, кто осуществляет прикрытие этих мошенников и бандитов.
       Вот он и стал жертвой...
       
       
Последняя государева служба Ильи Аксельрода (в авиации он с 1970 года — от бортрадиста до ведущего штурмана) — заместитель директора Ижевского государственного авиапредприятия. В 1993 году предприятие, как и многие тогда в стране, начало разваливаться. Опытные специалисты оказались выкинуты на улицу. Так было создано первое его предприятие "Ижтрансаэро".
       Я спросил, откуда взялся первоначальный капитал.
       Аксельрод рассказал:
       — Горьковский автомобильный завод дал двести некондиционных грузовиков. Нашли уволенных из армии танкистов, довели машины до ума, дали на год в аренду нарождавшемуся тогда классу фермеров. Нашли самолеты. Заключили договоры с Горьковским автомобильным на поставку запчастей — заводу оказалось выгоднее перемещать их по воздуху, чем по железной дороге... Пошли деньги, и к августу девяносто четвертого, когда была создана авиакомпания "Уральские заводы", ее оборот составил миллиард семьсот миллионов рублей.
       Дело шло. Нормальное дело при всеобщем упадке.
       Все произошло уже в конце 1994 года.
       Нужен был надежный партнер в Нижнем Новгороде, так как все операции проходили там. Надежнее, чем государственное предприятие "Авиа НН", нельзя было придумать. Его директор А. Соловьев и главный бухгалтер В. Авилов с радостью согласились поднять свое разваливающееся предприятие, которое уже через месяц превратилось в дочернее предприятие "Уральских авиалиний" — акционерное общество "Авиа НН" с президентом, внесшим основной капитал, И. Аксельродом.
       Не хочу вдаваться во все технико-экономические подробности этой истории: не об экономической модели речь. Речь о другой модели, совсем другой...
       — Уже спустя месяц при плановой сверке счетов бухгалтером АОЗТ "Уральские авиалинии" были выявлены крупные финансовые злоупотребления наших партнеров — Соловьева и Авилова. Когда я обнаружил исчезновение 42 миллионов, я лишил этих ребят права подписи, так как я — президент и единственный, кто проплатил основной капитал. Я обратился с письмом в банк и к нижегородскому транспортному прокурору с просьбой остановить беззаконие. И еще о нарушении правил полетов.
       — А они тоже были?
       — Да. Они вмешивались в работу летных экипажей...
       — А если бы не было истории с деньгами, вы бы обратились к транспортному прокурору?
       — Естественно. Я издал распоряжение о запрете использовать несертифицированные самолеты, поскольку Соловьев, используя подобный самолет, совершил вынужденную посадку...
       — Какой была реакция прокуратуры?
       — Нулевой. Меня вызвали... Сам транспортный прокурор со мной не разговаривал. Со мной разговаривал некий инспектор транспортной инспекции, бывший летчик. Он мне сказал: "Если тебя кинули, то молчи. Нечего тут на безопасность полетов кивать". Потом оказалось, что это собутыльник Соловьева. При этом разговоре присутствовала помощник транспортного прокурора по имени Ирина Шамильевна...
       — Но какой-нибудь официальный ответ вы получили?
       — Нет. Уже потом я выяснил, что мое заявление было передано непосредственно обвиняемому. Но это — потом, позже.
       — Ну а тогда?
       — Поскольку эти ребята присвоили себе печать, а счет ЗАО "Авиа НН" был открыт тайком от меня, я изъял у них печать и дал распоряжение банку об аннулировании их подписи.
       — Дальше — военные действия?
       — Дальше я обращаюсь в линейный отдел милиции в аэропорту Нижнего Новгорода. 13 мая возбуждают по моему заявлению уголовное дело по 147-й статье части 2. "Мошенничество в особо крупных размерах". Забирают у меня печать, которую я изъял, забирают учредительные документы. Но эта печать оказывается в их руках.
       — То есть дело идет, начинаются допросы...
       — Да. При этом я настаиваю... Когда мне показали документы, изъятые с автозавода, я сказал оперуполномоченному: "Это не моя подпись". А там ухнула продукция вначале на 50 миллионов, а потом еще, уже во время следствия... Я обращаюсь к следователю, и он нехотя обращается на автозавод и находит это письмо. Я настаиваю на экспертизе подписи. В это же время меня приглашают, так сказать, люди с автозавода.
       — Что за люди?
       — Братва... Приглашают меня на встречу. Я об этом информирую, во-первых, следователя, во-вторых, РУОП Новгородской области, начальника отдела Краснова. Они выезжают на эту встречу, и мы полностью ее записываем на магнитофон. На этой встрече было сказано: если я не прекращу дело, то есть не заберу свое заявление, то пустят в ход оружие. Второе. Кроме того, они дали мне понять, что им известны все счета авиакомпании "Уральские заводы", и сказали, что знают, что автозавод мне должен еще триста семнадцать миллионов: "Ты их не получишь".
       — А что была за группировка?
       — Автозаводская, по-моему... И что еще? Да: "Девять автомобилей, которые тебе отгрузили, но ты не получил, стоят на базе "Цветмет-Волга". Ты их не получишь, пока не прекратишь уголовное дело". И, кроме того, мне было сказано, чтобы я перестал появляться в транспортной милиции. И опять: "А то пустим в ход оружие". Все это было зафиксировано на пленку.
       — И где она сейчас?
       — В РУОПе... На эту же встречу выезжал, как я уже сказал, следователь из Нижегородского ЛОВД. Этот же следователь писал рапорт по поводу угрозы моей жизни. Тогда перепугался следователь Калинин... Кроме того, свидетель этой встречи — мой водитель. На этой встрече меня показали трем ребятишкам, которые были потом, кстати, разоблачены как лжесвидетели, показывавшие, что я брал наличные деньги. Они были разоблачены, но к ответственности привлечены не были.
       — И — дальше?
       — Седьмого был акт почерковедческой экспертизы о том, что моя подпись подделана (насколько мне известно, этот акт тоже изъят из материалов следствия), а восьмого в 7.30 утра меня в лучших традициях тридцать седьмого года... Вламываются ко мне в квартиру в Нижнем Новгороде два товарища, машут удостоверениями УВД по Нижегородской области...
       — Встреча с бандитами была 1 мая, акт пришел 7 мая, а ранние гости к вам пришли 8 мая, правильно?
       — Да... И вот вваливаются двое из УЭПа. Один — старший лейтенант Шерстнев, а второй — замначальника отдела Лобанов Константин Алексеевич. У меня перед носом машут милицейскими удостоверениями. Они, правда, растерялись, увидев дома жену (обычно я в Нижнем живу один). Жена тут же начала звонить Краснову, заместителю начальника отдела РУОПа... Они, ничего не объясняя, выводят меня, засовывают в черную "Волгу" и привозят в УВД. Там мне предъявляется якобы моя расписка на бланке авиакомпании "Уральские заводы" с ошибками в моей фамилии и отчестве, с грамматическими ошибками в тексте...
       — О чем?
       — О том, что я, Аксельрод Илья КушеЛЬевич (а я — Кушелевич), получил со счета некоего Самсонова 174 миллиона с чем-то, "саКОММулированные" на счете ФПС "Восток"... Что такое "Восток" — я до сих пор не знаю.
       — А какая цель этой очередной подделки?
       — Была поставлена задача: дезавуировать ту подделку подписи, то есть результат экспертизы... Мне было сказано русским языком (господином Шершневым): если не прекратишь уголовное дело в аэропорту Нижнего Новгорода, то мы сами против тебя возбудим уголовное дело... Все это продолжалось почти десять часов. В шесть вечера меня вывели на крылечко, и оттуда мой адвокат отвез меня домой. А ночью — на "скорой" в больницу с почечной коликой.
       — Они что, вас там били?
       — Меня заставляли пить воду и отказывались отпустить в туалет до тех пор, пока я не подпишу протокол допроса. Я спрашивал: в рамках какого уголовного дела этот протокол? "Уголовное дело будет, не волнуйся..." Выпустили меня в туалет — я уже не мог больше — в пять вечера только после того, как заставили дать образцы моей подписи...
       — То есть вы не подписывали, только дали образцы вашей подписи?
       — Нет, заставили меня подписать протокол и дать образец подписи.
       — И вы признались, что взяли эти деньги?
       — Упаси Бог! Наоборот! Он задает мне вопрос: "Брали деньги?" — "Нет". — "Распишись"... И так далее.
       — И ночью вы уже оказались в больнице?
       — Да... Туда ко мне пришел мой школьный друг. Я дал ему телефон УФСБ Удмуртии. Поскольку я был замдиректора авиапредприятия, меня там все знали. Попросил, чтобы они связались с нижегородскими коллегами. Через несколько дней ко мне приехал подполковник Нижегородского УФСБ Мирзоев Виктор Сергеевич.
       — Уже в больницу?
       — Да... А когда меня туда привезли, то положили в двухместную палату. Наутро человека, который там был, выписали. Два дня койка пустовала. На третий день положили совершенно разрисованного татуировками человека... Ясно, что за человек?
       — Можно догадаться. И можно испугаться...
       — И когда приехал мой товарищ с Мирзоевым, они все увидели и мне сказали: "Быстро собирайся. Тебе ночевать с ним в одной палате нельзя". "Почему?" — спрашиваю Мирзоева. "Не буду говорить почему... Нельзя". Забрали меня в машину и увезли в Мишкину клинику.
       В клинику профессора Кукаша. Там меня поместили в одноместную палату под фамилией Смолин. Смолин Илья Константинович... Мирзоев попросил меня изменить внешность. Я отпустил бороду. Такой вот детектив...
       — И Мирзоев все это может подтвердить?
       — Естественно... Сорок пять суток я пролежал в этой одноместной палате. За это время авиакомпания была полностью разграблена...
       — Ну а что с Соловьевым и Авиловым?
       — 12 июля им было предъявлено обвинение, а на следующий день, то есть 13-го, в руках обвиняемых оказались все материалы, которые были у следователя в уголовном деле. Все учредительные документы, бумаги на автомобили, имущество... То есть они стали владельцами всех моих активов.
       — Какая это примерно сумма?
       — Доказуемых у меня — восемьсот тысяч долларов в рублевом эквиваленте.
       — Но ведь таких денег у ЗАО "Авиа НН" просто не было! Вы же только начинали там работать, только создали новое акционерное общество...
       — Они сделали фиктивные договоры и перекачали все деньги из авиакомпании "Уральские заводы" на счета ЗАО "Авиа НН". А каким образом у них оказалось право на управление "Авиа НН" после того, как я отнял печать и как президент компании лишил их права подписи, — одному Богу известно. Ведь я же передал все бумаги в банк! Известно только одно: юрист банка Елена Павловна Ермакова — жена подполковника Ермакова из Нижегородского УВД.
       — Вы ее обвиняете?
       — Я только удивляюсь совпадениям... 14 августа меня выписали из больницы. Ко мне тут же прибегает второй пилот Мост Владимир Васильевич: "Илья, тебе надо срочно убираться из города". — "Что случилось?" — "Я тебе не буду говорить, кто мне сказал, но тебя завтра возьмут — прямо здесь, на квартире — и передадут бандитам". Это было сказано в присутствии моего адвоката Варшавского Александра Яковлевича и юриста компании Королевой. Которая потом перекупилась... Варшавский меня забрал ночевать домой, ключи от квартиры отдал Королевой, чтобы она все имущество собрала и отослала в Ижевск. На следующий день меня отправили в Ижевск.
       — Там-то, дома, хоть кто-то вас поддерживал?
       — Ребята из УФСБ Удмуртии, из нашего Министерства безопасности, мне сказали... Можно, я пока не буду называть их фамилии?
       — Конечно. Это ваше право... Но что они сказали?
       — Сказали: "У нас информация, что есть задание тебя ликвидировать. Поэтому из дома не высовывайся, а если что — вот наш телефон, приедет наряд. А мы здесь поставим сторожок". Моя ижевская квартира была как раз напротив здания ФСБ, на улице Пушкинской.
       — То есть вы почувствовали себя под "крышей"...
       — Никаких "крыш" не было. Старые товарищеские отношения — ведь меня многие знали в Ижевске... Короче, тому, что я жив, обязан этим ребятам.
       — И что дальше?
       — Дальше... 14 сентября исчезает бухгалтерия авиакомпании "Уральские заводы". И я пишу заявление о том, что все бухгалтерские документы исчезли, но уже не в милицию, а в ФСБ... Они регистрируют и пересылают по подследственности в линейное отделение милиции ижевского аэропорта, которое подчинено все тому же Волго-Вятскому управлению транспортной милиции.
       — Управление находится в Нижнем?
       — Да. Волго-Вятское — именно там... Потом мне рассказывает начальник ЛОВД аэропорта Ижевска: приехали оттуда, взяли твои документы и учредительные документы компании "Уральские заводы", в том числе и протоколы об избрании меня президентом авиакомпании. И куда исчезла бухгалтерия — тоже можно догадаться. Восстановить отчетность было бы невозможно. Если бы... у меня не остались копии.
       — То есть от вас не отставали и в Ижевске?
       — Следователь — молодой парень, и я не думаю, чтобы он сам все организовывал. Он все делал подневольно.
       — Так, допустим... И что же дальше?
       — На свои заявления об исчезновении всей бухгалтерии авиалиний "Уральские заводы" я до сих пор так и не получил ответа.
       — Да... Ну и тогда вы поехали в Москву?
       — Нет, до этого — событие... 23 октября я получаю от своего следователя уведомление об окончании производства и о том, что мне надо приехать в Нижний Новгород для ознакомления с материалами.
       — Вас вызвали как потерпевшего?
       — Да... Я потерпевший по делу против Соловьева и Авилова. Я обращаюсь за консультацией к своим знакомым из ФСБ. Они мне: "Ни в коем случае. Обман. Следствие не закончено — следствие прекращено". Как это понимать? Я не могу понять... Через некоторое время ко мне приезжает из Нижнего юрист Королева и говорит, что ФСБ по Нижегородской области, а конкретно Трошин, требует, чтобы я передал через нее все записи телефонных разговоров, которые я вел по просьбе ФСБ. Кроме того, он просит меня позвонить ему по поводу автомобиля... Звоню этому Трошину Андрею Всеволодовичу (а телефон действительно — ФСБ). Он говорит: "По моим сведениям, все ваши акционеры подкуплены обвиняемыми, они хотят вас раздеть, и я вам рекомендую — якобы в уплату за юридические услуги — временно передать юристу Королевой представительскую "Волгу". Вы же все равно будете с ней работать?" — "Буду". — "Передайте ей по акту автомобиль, а мы потом все восстановим". Положил трубку и спрашиваю Королеву: как же я могу дать ей автомобиль, который стоит на балансе компании, когда у меня всю бухгалтерию украли? Никак не могу... "Хорошо, я посоветуюсь".
       — Ну, и чем кончилось?
       — Кончилось тем, что она украла автомобиль, а заодно обчистила квартиру. Я рассказывал, что, когда я спешно покидал Нижний, то именно ее попросил переслать мне в Ижевск мебель. На все мои заявления о том, чтобы вернули казенную "Волгу", мне отвечали, чтобы я обращался в арбитражный суд с претензиями к кооперативу "Новатор". Как потом выяснилось, заместителем председателя кооператива "Новатор" был следователь Богданец.
       — А это кто?
       — Тот самый, о котором мне сказали (и эта встреча была зафиксирована на пленку), что именно он встречался с обвиняемыми по моему делу. А сама Королева оказалась председателем. Цирк?
       — Цирк... И что потом?
       — После того как у меня украли автомобиль, я и остался раздетым. Приехал в Нижний Новгород к родной сестре и звоню по телефону, который мне дала юрист Королева, — Андрею Всеволодовичу Трошину.
       — Из Нижегородской УФСБ?
       — Да... И этот самый Трошин пришел в дом к моей сестре — такой двухметровый детина, его могут моя сестра опознать и моя жена. И сказал мне, что, если я буду какие-то заявления подавать на Любовь Николаевну...
       — На...
       — На Королеву. То вам же будет хуже, сказал он мне. И потом начал меня стращать таким образом: знаете, у меня что-то в последнее время мои поднадзорные то исчезают, то их мертвыми находят при невыясненных обстоятельствах... Все вот в таком роде.
       — Дальше...
       — Дальше... В тот же день я разыскал полковника Брусникина из ФСБ и рассказал ему про встречу с его коллегой. Он мне посоветовал немедленно уезжать из Нижнего и не приезжать сюда, пока я не получу официальную повестку с круглой печатью, а если нужны мои показания, то для этого есть институт отдельных поручений. Я в тот же день уехал, а жена еще осталась, чтобы подобрать хотя бы то, что осталось в квартире... Кстати, этот самый Трошин пришел с папкой, которая была украдена из моей квартиры.
       — Как вы ее узнали-то?
       — А мне ее подарили на пятидесятилетие. Я его даже спросил: "Откуда она у вас?" А он мне: "А что, она вам разве нужна?" Ну вот, я уезжаю... На день остается жена. Вечером ей звонит Королева: "Если ты сейчас отсюда не уберешься, то тебя грохнут..." Для справки: Королева — бывшая нарсудья Автозаводского района Нижнего Новгорода.
       — Вы возвращаетесь в Ижевск, и там?..
       — Там прямо на вокзале меня встречает сотрудник Волго-Вятской транспортной милиции, некто Живтяк полупьяный. Он мне предъявил бумагу о том, что отменено постановление о прекращении уголовного дела. Но бумага какая-то странная, без специальных реквизитов. Просто подпись помощника нижегородского транспортного прокурора. Бумага, противоречащая предыдущей, что следствие закончено... Живтяк сказал, что мне надо немедленно выехать в Нижний Новгород, так как все поворачивается в мою пользу. Я ему даже поверил... Он мне говорит: "Давай деньги на билет!" — "У меня последний стольник". — "Ничего, там тебе деньги вернут". Потом он зашел ко мне в квартиру, попросился ночевать. Так я сдуру обрадовался и ему поверил... Ночью он обшарил всю квартиру, и у меня исчезли копии договоров этого Соловьева...
       — Одного из обвиняемых по делу?
       — Да. Короче говоря, Живтяк мне сказал: "Я тебя уважаю. Когда тебя будут бить, я тебя бить не буду, а кроме меня, там никто по-настоящему бить не умеет". "А за что меня будут бить?" — спросил я. Он ответил: "Это следственная тайна". Это меня насторожило.
       — Меня бы тоже...
       — При нем я не мог позвонить ребятам из ФСБ — он не отходил от меня ни на шаг. И я не поехал... После отъезда Живтяка мне сказали, чтобы я сменил квартиру, что я и сделал. Ну а потом обходными путями через Питер (благо все ребята-летчики — знакомые) я добрался до Москвы...
       — И когда вы оказались в Москве?
       — В январе девяносто шестого. 21 января мною было передано первое заявление в Генпрокуратуру... В Москве я остановился у своей тетушки. Естественно, не регистрировался, боялся каждого шага... На первое мое обращение я получил ответ: "Направлено в Волго-Вятскую транспортную прокуратуру".
       — Снова обращаюсь в Генпрокуратуру. Прошу никому не сообщать мой московский адрес — это обращение оказывается все в том же Волго-Вятском УВД. Возле дома, в котором я живу, меня пытается сбить машина... Больница...
       — Дальше!
       — Обращение к правозащитникам. Вмешивается Людмила Алексеева — бесполезно.
       — Дальше!
       — В приемной Генпрокуратуры мне говорят: "Подумаешь, у вас украли миллион долларов! У нас миллиарды воруют — и то ничего".
       — Ладно, это детали... Дальше!
       — Нет! Это важно! За три года бесплатно я не смог достучаться до генерального прокурора. Даже через Госдуму...
       — Извините! Дальше...
       — На меня выходит один из руоповцев Нижнего: "Начальник следственного отдела Волго-Вятского управления транспортной милиции сказал, что нужен ваш труп. Он добавил, что нельзя сажать русских ребят за то, что они забрали у русских ребят то, что принадлежит им по праву рождения". Вот свидетели этого разговора. Оперу, который мне это сказал, предложили искать другое место работы.
       — Потом запишу фамилии! Что дальше?..
       — Инфаркт...
       Мне ужасно неловко, мне стыдно торопить Илью Кушелевича: для него каждое слово — это куда больше, куда страшнее, куда безнадежнее. Это все — его порушенная жизнь. Но я напряженно смотрю, как все меньше, меньше, меньше остается пленки на кассете... Как я не купил еще одну! Как не успел, как не предполагал, что мне предстоит услышать... А сейчас уже нет времени: и мне, и ему надо уезжать. Мне — в Берлин. Ему — семь часов с пересадками (купил самый дешевый билет) тащиться до своего городка. Мне — полтора часа до Берлина, до аэропорта, до Москвы.
       Что нам надо успеть еще? Еще — успеть снять копии с нескольких сот листов документов, которые он привез с собой. Каждый документ — доказательство сказанного им: снятие денег с его поддельной подписью, акт почерковедческой экспертизы, рапорт пьяного опера Живтяка, список украденного имущества, листы уголовного дела, письма, ответы, крики, отписки...
       В Москву везу целую кипу документов и две диктофонные пленки. Одна — наш с ним разговор, вторая — та, за которой охотился нижегородский комитетчик: то, что он снимал с телефона.
       Уже в самолете, по пути в Москву, снова и снова перечитываю. Вот и последнее написанное им письмо. Уже ко мне.
       "...Близкие к Генпрокуратуре "фонды ветеранов правоохранительных органов" предлагали мне заплатить от трех до десяти тысяч долларов США за обеспечение соблюдения законности при рассмотрении Генпрокуратурой моего обращения. И таких фондов вокруг Генпрокуратуры множество. Нищее население не в силах и не в состоянии добиться от такой дорогой прокуратуры контроля над правоохранительными органами при полном отсутствии общественного контроля и его механизма. Деятельность правозащитных организаций практически игнорируется, а особо активные попадают под прессинг органов, превратившихся из правоохранительных в правоподавительные, действующие в интересах криминала, как и подобает совладельцам криминального капитала.
       Отдавая себе отчет, какой опасности я подвергаюсь, даже находясь за границей, убедительно прошу вас, Юрий Петрович, предать огласке и опубликовать в средствах массовой информации переданные вам материалы... У меня нет средств нанять адвоката, поэтому действовать я буду самостоятельно, чтобы если не я, так мои потомки могли вернуться в Россию, к могилам наших предков, моих родителей.
       Адрес прошу пока не разглашать".
      
       
P.S. На днях я увиделся с председателем Российской хельсинкской группы знаменитой правозащитницей Людмилой Алексеевой. Она хорошо помнит историю И. К. Аксельрода: "Да, мы очень долго занимались ею. Там все — правда. Дай Бог, чтобы вам удалось что-то сделать".
       Я обратился к одному из руководителей Генпрокуратуры.
       — Я посмотрел. Против самого Аксельрода ничего нет. Он может спокойно возвращаться в Россию... — сказал он на прошлой неделе.
       
       Юрий Щекочихин
       
20.09.99, "Новая газета Понедельник" N 35
       

2003 © «НОВАЯ ГАЗЕТА»