ЮРИЙ
ПЕТРОВИЧ
ЩЕКОЧИХИН

(09.06.1950 – 03.07.2003)
  
Юрий Петрович Щекочихин
  

ПУБЛИКАЦИИ
В ДРУГИХ ИЗДАНИЯХ


ЩЕКОЧИХИНСКИЕ ЧТЕНИЯ

БИОГРАФИЯ

ПУБЛИКАЦИИ
В «НОВОЙ ГАЗЕТЕ»


ПУБЛИКАЦИИ О
ЮРИИ ЩЕКОЧИХИНЕ


ФОТОГРАФИИ

ВИДЕОАРХИВ

В КВАРТИРЕ ПЛАТОНОВА — ПУНКТ ОБМЕНА ВАЛЮТЫ
Ни придворным, ни дворником не был. И нынешним дворовым не нужен
       
       
О чем можно говорить на небе? Да не о чем — о ком... Об Андрее Платонове...
       Рейс из Берлина на Москву задерживался по погодным условиям Москвы, что было для меня крайне удивительно (не знал я тогда, не знал, что налетела на Москву буря)... Сидел, скучал — и вдруг знакомое лицо. Андрей Битов...
       — О! Это нас кто-то с тобой специально свел, — сказал Андрей Георгиевич. — Надо помочь!
       Я давно знаком с Андреем и давно уже понял, что он является одним из немногих писателей (да и не только писателей), постоянно ищущих себе лишнее человеческое дело. Сейчас его дело — судьба Андрея Платонова, чей столетний юбилей погребен под цветами и венками других великих торжеств.
       Весь наш самолетный путь мы проговорили об этом и продолжили разговор спустя день уже у нас в редакции...
       
       — Андрей, мне кажется, что Платонову в очередной раз не повезло со временем. Родился бы он на десять лет раньше — и его столетие пришлось бы на 1989-й: тогда еще мы радовались тому, что можно купить книги, которые всего лишь пять лет назад читали в самиздате. Но в 1999-м Платонову еще раз не повезло: с Пушкиным...
       — Государство потратило все на этот юбилей и полностью наелось. Как в свое время — 850-летием Москвы. Особенно обидно это было для людей в регионах, которые все эти действия наблюдали по телевидению. Бедный Пушкин пострадал, конечно. Но он-то вытянет. У него это не первый раз: был и 37-й, и 49-й вместе с семидесятилетием Иосифа Виссарионовича. Я все это предвидел... Надо дать Пушкину поотдохнуть.
       — Но тебе повезло — ты не участвовал во всей официальной пушкинской эйфории.
       — Я уехал в деревню... Правда, удалось снять уже с помощью учеников большой телефильм "Семь юбилеев", где была рассмотрена эта традиция, начиная с открытия памятника, выступления Достоевского... Первые попытки идеологизации Пушкина. И я настаивал на том, чтобы показали 5 июня, чтобы те, кто участвовал 6-го, видели очередную серию живьем. Тем не менее эта "серия" получилась: мне немцы давали послушать аудиозаписи с площади — все на уровне... Но дело в том, что за месяц до Пушкина устроился Набоков. Сейчас на него мода всемирная. Ему заграница помогла. Писатель, спору нет, того стоит. Ему Пушкин не помешал... А на Платонова денег нет — он в сентябре... Вот такая у него судьба... На Западе он мало кого интересует, потому что трудно переводим... Я помню, как в 86-м году приехал в Берлин — первый раз меня выпустили, и там как раз вышел Платонов. Переводчик переводил "Чевенгур" восемь лет. Купили восемь экземпляров... Платонов — наш. И он писатель, безусловно, ХХI века. Нужна огромная душевная работа, чтобы к нему прикоснуться. Пушкин проходит по инерции, Набоков — легко и сладко, а Платонов, прости меня, — это поломать себе и извилины, и душу. Он весь распечатан, но не напечатан. Большая трагедия то, что происходит с Платоновым... Бог с ними, с торжественными заседаниями, которые мало чем отличаются одно от другого. Что в 1999-м году, что в 1937-м — только люди разные. А вот то, что гибнет наследие Платонова, — это чудовищно.
       — Лет двадцать — тридцать назад даже те, кому Платонова было читать трудно, старались держать его книги на книжных полках на самом виду. Сегодня, мне кажется, другая ситуация. Я все время думаю о нашей странной истории. В СССР всегда было две власти: политбюро, Сталин, Хрущев, Брежнев и — власть Сахарова, Солженицына, Окуджавы... Помнишь, куда бы тогда ни приехал, в самый маленький городок, находишь, как своих, подписчиков "Нового мира", "Иностранки", той "Литгазеты", людей, читавших в списках запрещенные тогда книги... То есть был тот воздух, который вдыхали и взрослые, и дети... Сегодня то время, когда и Платонов в том числе невостребован... Потому-то, наверное, и такая дремучая реакция властей на столетие Платонова: не наш он сегодня...
       — Наш — не наш... Власти плохие всегда, но и Пушкина, кроме как в школе, мало кто читает, а Набокова, может быть, что-то прочли по моде... Платонов требует труда души — именно это и есть препятствие. А наш — не наш? Власть всегда хорошо ориентируется на то, что сейчас популистски выгодно. Платонов требует благородства и собственного душевного вклада... А зачем это надо? Я сейчас вспомнил историю (может быть, это и совсем неправда), которую мне рассказывали про Королева, который предчувствовал, что жизнь его недолгая. К нему якобы пришел человек с проектом нашего "Шаттла" задолго до американцев. Королев спросил: "Сколько времени вам понадобится?". Тот ответил: "Десять лет". "Это меня уже не интересует", — ответил Королев, то есть его уже не будет... Платонов — то, что будет. Нас не будет, а Платонов будет... В 2001-м году можно что-то поправить: он же умер в пятьдесят первом. Пятидесятилетие его гибели (без либерализма скажу — гибели) надо хотя бы подготовить. Но для этого надо что-то сделать, когда сто лет со дня его рождения... Рукописи его рассыпаются...
       — Бедность Платонова при жизни преследует его и после смерти... Что сейчас-то происходит?
       — Ты знаешь, я оказался, как Фукс, зиц-председателем платоновской комиссии. На меня было возложено такое порядочное дело, но вот тоже ничего не сделал, хотя писал письма, подписывал письма... Но вот думаю: почему я ничего не сделал? Я привык делать невыгодные, может быть, вещи, но вещи реальные. К пушкинскому, к набоковскому юбилею отнесся так: могу реально сделать это и это. И, кажется, сделал... Проекты получились. С Платоновым — не вышло. Был один проект: сделать музей. Платонов, как известно, ютился в стенах нынешнего Литинститута...
       — И по преданиям, работал там дворником...
       — Ну, это предание... Его дочь обижается на это. Платонов имел майорскую пенсию и на нее как-то существовал... Он просто любил физический труд и чистил снег во дворе Литинститута. Кто-то из писательских начальников увидел его — и пошло: то Платонов — дворник, то — гардеробщик... Он нищенствовал, бедствовал, но до этого себя не доводил...
       — Но писатели-генералы считали его дворником...
       — Ты, наверное, знал такого странного американца Стивенса, который еще с тридцатых годов застрял в России... Вся Москва его знала, вся подпольная Москва...
       — Не знал, только слышал о нем...
       — Он за пятьдесят лет обрусел, и, по преданиям, с Платоновым дружил... Я как-то к нему попал, будучи уже в загнанном положении (а он подкармливал диссиденствующих литераторов), и спросил: правда ли, что вы дружили с Платоновым? В ответ он захлюпал носом, заплакал и ничего не сказал... Вот это было настоящее отношение к Платонову... Был еще покойный Федот Сучков, который помнил Платонова. Сейчас есть Мария Андреевна Платонова, его дочь, которая, конечно, печется о наследии папы... Но его наследием должны заняться профессионалы. То есть надо купить у нее архив и устроить крошечный музейно-исследовательский центр, чтобы собрать эти рукописи, сохранить их, расшифровать, расписать, подготовить академическое издание.
       — Скажи, а кто-то обращался с такой просьбой к Есину, ректору Литинститута?
       — Бесконечно, бесконечно, и — ничего. Когда я начал думать, что же я могу сделать реального для платоновского юбилея, то предложил своему другу, архитектору Саше Великанову, разработать проект платоновского музея. Он разработал, послал проект в Фонд Сороса — и ничего. Не знают Платонова на Западе! Сейчас думаю: хотя бы пару комнат выбить, его комнат. Но они — собственность Литинститута, ректора господина Есина, и, по рассказам людей, которые ходатайствовали перед ним, он этими комнатами не делится. Хотя что ценнее для Литинститута, чем такой кристалл совести, как Платонов, я не знаю. Для молодых литераторов Платонов — бесконечный источник. Из него выходит миллион направлений...
       — И что же сейчас надо сделать?
       — Платонов писал без надежды напечататься, потому что Сталин однажды поставил на его рассказе красным карандашом: "Сволочь!" Он болел туберкулезом, заразившись от сына, который был в лагерях (и Стивенс доставал ему, кроме водки, и лекарства). Он писал карандашом на плохой бумаге... Представляешь? А времени прошло уже полвека. Писал — и бросал листы в корзину. И так там все складывалось, зная, что это никогда не будет напечатано... Но он был советским писателем, в лучшем смысле слова (и первым поэтому разглядел весь этот ужас и лучше всех этот ужас описал), и потому вытаскивал свои рукописи (а вдруг напечатают?) и поверх карандашных строчек делал правку чернилами. То есть сам себе выступал и редактором, и цензором. Но, поскольку он гений, правка тоже гениальная. Получился двойной слой, и только великие текстологи, преданные ему, могут все это восстановить. А сейчас это все рассыпается и исчезает, как фреска исчезает... Поэтому надо купить у Марии Андреевны архив, поместить его в грамотное хранилище, где сидели бы два-три человека, преданные ему... Хотя бы это сделать! Это была бы величайшая ему память: спасти наследие для нас, для будущего. ХХI век будет работать под Платонова стопроцентно. Со всеми его экологическими катастрофами... В ХХI веке — язык пещеры платоновской. Возникорождение понятий из камней, травы, из мычания... Так ни у кого не было! Мандельштам мог провозгласить мычание, однако он не мычал, а был изысканным поэтом... Я не знаю, с кем можно сравнить Платонова. Просто не с кем... Вообще 99-й год... Смотри... 99-й год прошлого века будто к чему-то готовился... Платонов, Набоков... Родилась Надежда Мандельштам. Родился Юрий Олеша... Родился Константин Вагинов, малоизвестный гениальный прозаик... Родился даже Леонид Леонов. И Хемингуэй... И Ремарк, кажется... По всему миру век готовился к этому прыжку... И первый год будущего века может быть отмечен, повторяю, Платоновым. Если мы будем готовы. Сейчас надо просто спасти. Спасти то, что гибнет, что рассыпается...
       — Андрей, а никто не обращался за помощью к Солженицыну?
       — У меня мелькнула эта идея буквально на днях, потому что Александр Исаевич подвижник очень масштабных глыб и мог бы понять, насколько это на сто лет вперед. Я понимаю, как он должен беречь свое время, но тут был бы достойный его подвиг... Наследие Платонова невообразимое... Сейчас нашли его инженерные проекты...
       — А тот потерянный чемодан с рукописями? Или — это тоже легенда, как и работа дворником?
       — Черт его знает... Все теряют чемоданы с рукописями. И Пастернак, и Хемингуэй... И горят эти рукописи. Гоголь сжег второй том "Мертвых душ", Пушкин сжег Х главу и автобиографические заметки. Нет такого писателя, который сожжет удачу... Но если пропадет чисто физически ныне существующий чемодан с рукописями, то потом будут все рвать на себе волосы. Дойдет Платонов, дойдет до ума поколений в несладком ХХI веке...
       — Как ты думаешь, у кого из больших политиков — у всевозможных кандидатов в президенты — стоит на книжной полке Платонов?
       — Думаю, что у многих... Вот ты сказал о том, что была интеллигенция, читала журналы... Тут есть одна оберация. Дело в том, что гласности не было, и в художественной литературе промелькивала какая-то правда... Как по тому анекдоту: "У вас изюма нет? А батоны с изюмом есть, наковыряйте полкило". Они по-настоящему не читали эту литературу. Они дышали той единственной правдой, которая оттуда раздавалась. И потому, когда началась гласность, уровень журнализма необыкновенно вырос. Ничего из-за этого непонятно, потому что наступила гласность, картина исчезла и люди читают ежедневную пищу. Тогда был ложный интерес к литературе... Да, некоторые заболевали литературой, у них воспитывался вкус, но изначально это был интерес к запрещенному, к неразрешенному, к дыханию правды... Я помню, как в 58-м году я ежедневно ходил в книжную лавку, потому что должны были появиться семь рассказов Фолкнера и первый сборник Платонова... Это было во время оттепели. Потом Платонова придержали, потом стали появляться однотомники, прошедшие советскую цензуру... Но другого чтения не было, и тогда почитывали Платонова. А потом началось все. Все. Но некогда стало читать. Надо искать работу, денежку... Ящик все заслонил, другие развлечения... Но Платонова надо сохранить. Это не просто проповедь в пользу вещего нищего... У нас любят говорить: "Народный" — "не народный", "советский" — "антисоветский", "демократический" — "не демократический", "либеральный" — "не либеральный"... Все это остатки прошлой идеологии. Платонов — никакой такой писатель. Для того чтобы понять Платонова, надо начать думать. А начать думать — неприятное занятие... Но Платонова поймут. Как понимают Жития, как понимают Писание. Платонов чувствовал место человека не только по отношению к системе, но и по отношению к природе, к миру. А это все ХХI век. Мы накушаемся отравы, гнилой воды напьемся... Поэтому Платонов — писатель будущего, потому что в нем — тяжелая, как тяжелая вода, жизнь человека...
       
       
P.S. У нас — одна страна, одна история. И — один Андрей Платонов. Он жил в нищете и ушел в бессмертие тоже нищим. Сейчас уже по вине государства.
       Нельзя экономить на будущем. Потому-то создание научно-исследовательского и музейного центра Андрея Платонова должно стать государственной программой.
       
       Юрий ЩЕКОЧИХИН
       
05.07.99, "Новая газета Понедельник" N 24
       

2003 © «НОВАЯ ГАЗЕТА»