ЮРИЙ
ПЕТРОВИЧ
ЩЕКОЧИХИН

(09.06.1950 – 03.07.2003)
  
Юрий Петрович Щекочихин
  

ПУБЛИКАЦИИ
В ДРУГИХ ИЗДАНИЯХ


ЩЕКОЧИХИНСКИЕ ЧТЕНИЯ

БИОГРАФИЯ

ПУБЛИКАЦИИ
В «НОВОЙ ГАЗЕТЕ»


ПУБЛИКАЦИИ О
ЮРИИ ЩЕКОЧИХИНЕ


ФОТОГРАФИИ

ВИДЕОАРХИВ

КОГДА ТЕЛЕФОН УЖЕ НЕ ПРОСЛУШИВАЕТСЯ
Юрий Щекочихин Жизнь после. — М.,1998
       
       
Из всех текстов Щекочихина (а они всегда — страшные и о страшном) самым непереносимым был вопрос, заданный Юрой вице-премьеру Б. Немцову на встрече с последним в редакции "Новой газеты":
       — Моему сыну девятнадцать. Я все время думаю, что его ждет в этой стране, что ему делать, что мне делать с ним?
       ...Вздрогнула. До чего ж не щекочихинский текст!
       Но ответ молодого реформатора оказался еще страшней.
       — Юра, ему девятнадцать! Оставьте, пусть просто живет и радуется. Все будет нормально...
       Было говорено — 8 июня 1998 г., у нас, на Чистых прудах.
       Грянуло 17 августа.
       И теперь другими глазами приходится перечитать не только этот разговор, но и повесть Щекочихина "Жизнь после", вышедшую как раз в те дни.
       Но я тогда не оценила его сигнальности. Даже близко. Текст, продуманный автором в 1993 году и завершенный в 1997-м, показался опоздавшим и на нынешнем витке истории — немыслимым. Несбыточным.
       А он, оказывается, просто-напросто был написан с опережением. Так и должен работать публицист. К счастью, опережение, упреждение еще сохранились.
       "...Я почувствовал ожог на шее от удара плеткой и услышал голос, доносившийся сверху... "Стой смирно, падаль! Руки, бля, вверх!".
       Самое удивительное заключалось в том, что я замечательно быстро смирился с тем, что лошадь и человек на лошади... могут перегораживать тротуар на улице Чехова, в самом его начале, где раньше был театр Ленкома..."
       "...Толпа коротко стриженных подростков, распевающих в каком-то немыслимом, военно-маршевом варианте довольно милую песню "Подмосковные вечера".
       "Не проходило дня, чтобы газеты не публиковали фотографии беглецов, убитых при переходе границы".
       "...На Цветной бульвар со стороны Трубной площади на рысях входила казачья сотня специального назначения. Всадники, как один светловолосые, голубоглазые, с заломленными набок фуражками... а кони, естественно, гнедые, с печально насупленными мордами от резко бьющих в ноздри запахов центра города: бензина, мусора, горелого хлеба и очередей. Во мгновение ока казаки образовали лошадиный коридор перед дверьми Центрального рынка... стоявший близко от меня старичок, в очках и жилете, словоохотливо объяснял всем желающим: "Тех, которые грузины, армяне, абхазцы, ингуши, азербайджанцы, осетины, чечены, карачаевцы, черкесы, мингрелы, — тех, значит, на Курский вокзал. А тех, которые узбеки, киргизы, таджики, каракалпаки, туркмены, казахи, бухарские евреи, горно-бадахшанцы, уйгуры, — тех, понятно, на Казанский..."
       Да. Конечно, антиутопия. Более того: каждый читатель повести может, наверно, дополнить свод примет и предсказать содержание "московского кошмара", тяжелого сна на рубеже третьего тысячелетия.
       Щекочихин продумал и смоделировал духовную ситуацию... экзистенциального оцепенения, что ли. Состояние души рассказчика — самое страшное в книге.
       Собственно — мир, окружающий главного героя, возник (во всех смыслах!) именно из этого экзистенциального оцепенения его самого, Валерия Дмитриевича, бывш. блестящего журналиста, ныне — отчаявшегося, опускающегося на социальное дно, без работы, без будущего, без надежды, без осмысленной попытки что-то изменить или как-то уцелеть.
       "Мы живем, под собою не чуя страны" — на самоновейший лад. Валерий Дмитриевич живет, уже и себя самого не чуя...
       "Ваш телефон больше не прослушивается. Из-за полной бесперспективности абонента. Вы нам — не интересны..." — такой приговор выносит герою Нью-Лубянка. Сам, дурак, виноват... "С некоторых пор меня перестал интересовать смысл жизни, как собственной, так и окружающих", — самое страшное из всего, что стряслось с ним, случилось тихо и незаметно, лет за несколько до гипотетического казачьего переворота "в этом сломанном и разрушенном городе", "в стране, которая отобрала настоящее и лишила будущего".
       Эта тема отличает повесть "Жизнь после" от тех пионерски взволнованных антиутопий, на которых делались стремительные и недолгие литкарьеры лет восемь-десять назад. От тех все припахивало школьной ябедой, относительно благополучной и абсолютно ограниченной...
       Здесь — не так. Старая песенка об атлантах по сути оказалась права: из них ослабнет кто-то — и небо упадет... Жизнь рушится из-за безволия и безнадежности, которые овладели нами.
       Даже не из-за безнадежности. Из-за безнадеги...
       Кому нынче не лень дотянуть до конца суффикса?
       Текст действует — резко, жестко, неприятно. Леденяще — как нашатырь на лежащего в хроническом обмороке. Для того, похоже, и написано. Следует прочесть.
       
       Елена ДЬЯКОВА
       
18.01.99, "Новая газета Понедельник" N 2
       

2003 © «НОВАЯ ГАЗЕТА»