ЮРИЙ
ПЕТРОВИЧ
ЩЕКОЧИХИН

(09.06.1950 – 03.07.2003)
  
Юрий Петрович Щекочихин
  

ПУБЛИКАЦИИ
В ДРУГИХ ИЗДАНИЯХ


ЩЕКОЧИХИНСКИЕ ЧТЕНИЯ

БИОГРАФИЯ

ПУБЛИКАЦИИ
В «НОВОЙ ГАЗЕТЕ»


ПУБЛИКАЦИИ О
ЮРИИ ЩЕКОЧИХИНЕ


ФОТОГРАФИИ

ВИДЕОАРХИВ

МЫ ВЛЕТЕЛИ В СРЕДНЕВЕКОВЬЕ НА БОМБАРДИРОВЩИКАХ
       
       
Ждать, ждать... Что еще остается?
       Только ждать, к какому решению все-таки придет Саид.
       Вернет одного Лешу Анисимова, как обещал псковской делегации?
       Отпустит еще троих — рядовых Сергея Науменко, Константина Лосева и прапорщика Михаила Лобкова, как только что намекнул мне? В последний момент передумает и не отдаст никого?
       Это решать ему и только ему. Хозяин положения он, Саид.
       Он, а не член Совета Федерации, председатель законодательного собрания Псковской области Ю. А. Шматов, который из-за одного псковского паренька, попавшего в плен, уже неделю носится по Чечне (бывает же такое! почему еще остались подобные руководители!)... Не я, член Комитета по безопасности Госдумы России! Не Леча Идигов, полномочный представитель Чечни в Ингушетии, который именно сейчас там, в полуразрушенном здании автосервиса, уламывает Саида! Да и не Аслан Масхадов, законно избранный президент Ичкерии!
       Нет, только он, Саид.
       Четверо российских пленных — его добыча, его товар...
       Он купил их два месяца назад у другого полевого командира. Купил не для последующей перепродажи, нет. Для бартера.
       Пленные — в обмен на то, чтобы в далекой от Чечни Самаре с него сняли федеральный розыск.
       — Мне сообщили из Самары, что если я освобожу четверых сотрудников ФСБ, то с меня и брата снимут розыск. Я их искал, долго искал, но боюсь, что их уже нет в живых. Тогда меня попросили найти пленных офицеров. Я купил троих солдат и одного прапорщика. Мне ответили, что двое солдат, которых я купил, на самом-то деле находятся в части. "Как так в части, когда они у меня?" — удивился я и послал в 205-ю бригаду их фотографии. "Да, это они, но они не подходят, так как являются дезертирами. И третий солдат — тоже. Нам такие не нужны. Прапорщик подходит". Потом сообщили, что и прапорщик не нужен — тоже дезертир.
       Эту историю я услышал от Саида полчаса назад, когда, потратив почти день на его поиски, нам наконец-то сказали: он здесь, в автосервисе чинит машину.
       Я слышал эту историю, но думал не о том, как люди здесь, в Чечне, стали товаром: их можно купить, продать, обменять. Нет, я думал о тех подонках в полковничьих и генеральских мундирах, которые сначала привели необученных пацанов в Чечню, потом бросили их здесь, потом позабыли, потом отказались.
       Где больше средневековья? В ком? У кого?
       Да, после окончания войны наши пленные стали товаром, и они так и кочуют из одной семьи в другую. На них есть особая такса — от тысячи долларов и выше. Они — предмет торга. Живой материал для обмена на таких же живых чеченских ребят, находящихся в российских тюрьмах и следственных изоляторах.
       Черно становится на душе от всего этого!
       Но я понимаю и Мовлади Удугова, который яростно ответил на мой робкий вопрос, дело ли это в конце ХХ столетия устраивать работорговлю:
       — А кто это начал? Мы?! Мы?! Российские войска, которые задерживали людей на блокпостах, а потом продавали их! А ваша российская общественность знает о том, как здесь торговали трупами чеченских бойцов? О чем же вы сейчас говорите?!. О чем?!
       Мы сами принесли средневековье сюда, в Чечню. Мы, на наших бомбардировщиках. Мы, нашим "Градом". Мы, бомбами, которыми швырялись в жилые кварталы! Мы, мы сами...
       О чем же говорить сегодня?..
       Я не был в Грозном почти два года — последний раз в конце января 1995 года, в разгар боев.
       До этого я не был в Грозном ни разу и только могу представить, каким чистым, зеленым и огромным был этот город.
       Тогда, в январе 1995-го, я пребывал в состоянии человека, которому приснился страшный сон, и стоит тебе проснуться, ничего этого не будет: ни свиста мин, ни грохота снарядов, ни трупов, через которые тебе приходится перешагивать. Эти пацаны в солдатской форме, с недоумением держащие автоматы в руках, эти руины, в которые уже тогда превратился центр города, этот дым пожарищ, эта гарь, этот Сталинград, в который превратили Грозный наши очумелые борцы за единую и неделимую, — все казалось мне сном. Но я просыпался от короткого нездорового сна — и понимал, что не проснусь никогда.
       Сейчас здесь не стреляют. Бомбы не падают. Шум "Града" не заставляет распластываться на земле.
       Но сон — продолжается.
       "Здесь был кинотеатр... Здесь — булочная... Здесь — детская больница... Здесь — дворец пионеров... Здесь — бывший обком партии..." — монотонно перечисляет то, что было и от чего сейчас почти ничего не осталось, Леча Идигов, когда мы петляем, петляем в руинах.
       Тогда, два года назад, дворец (бывшее здание обкома партии), хотя и разрушенный, еще стоял, и, помню, на моих глазах пуля чеченского снайпера сбила российский флаг, который очередной идиот приказал водрузить над крышей, потеряв при этом десятки людей (чьи же лавры не давали ему покоя? маршала Жукова или его коня?).
       — Сюда попала глубинная бомба... Пробила все — даже до подвала... Потом уже все снесли, — объясняет Леча.
       Я отвожу глаза... Хотя надо смотреть, смотреть и смотреть...
       Но, кроме теней бывших зданий, в городе — тени бывших людей.
       Их нет. И никогда уже больше не будет.
       — Чечня потеряла около ста двадцати тысяч человек, — говорит Мовлади Удугов.
       В большинстве — это мирные люди.
       Потери боевиков насчитывают около пяти тысяч человек.
       Точные потери российских войск никому не известны. Вернее, никто не хочет их подсчитать. Незачем... Не надо... Ни к чему... Что, у нас, в России, людей мало?...
       Интересно, есть ли в этих списках имя рядового Андрея Сидорова, останки которого его отец Сидоров Василий Ефимович нашел за два дня до нашего приезда? Нашел в поле с помощью чеченцев!
       О чем же он просил нас здесь, в Грозном, на улице Вольной, где бедуют свои потери и тешат себя надеждами солдатские матери?
       О том, чтобы поскорее ему получить справку о гибели сына у российских представителей, которым официально поручено искать наших пленных.
       — Я написал заявление... Сказали прийти на комиссию... Там обсудят... Но боюсь, начнется хождение по инстанциям, — вздыхает Василий Ефимович...
       Только на себя у матерей надежда... На себя, на чеченцев, на майора Измайлова, на нескольких офицеров — Голубовского, Пилипенко, Бенчарского из команды "розыскников" Осипова, на читателей "Новой газеты", собирающих деньги для них (я привез сейчас очередную собранную вами сумму, и они все повторяли: "Спасибо, спасибо всем...", и мне, честно, было неловко от этой благодарности).
       Да нет, замечательные у нас люди. Власть — не людская.
       Один потерянный человек — еще не повод для волнений чиновника. Мы все о миллионах, о миллионах...
       Я увидел, как ищут наших потерянных и пропавших власти Чечни и Ингушетии. Матерей, которых соединило горе, тоже видел. И российских, и чеченских. Наконец познакомился с Юрием Анисимовичем Шматовым, единственным, повторяю, единственным региональным руководителем, который сам приехал вытаскивать одного своего псковского пацана.
       — А наш, ставропольский, не приедет? Здесь же близко... — спрашивает его солдатская мать.
       — Да они все говорят, что денег на это, наверное, нет...— вздыхает другая.
       И мы снова не можем поднять глаза от стыда за тех, кто мог и должен быть здесь, с матерями. Должен был... должен...
       Так же, как Юрий Анисимович, так же, как Ахья Тураев и Шарип Окунчаев, представители псковской чеченской диаспоры, которые полтора месяца искали русского паренька Лешу Анисимова (а диаспора всего-то под тысячу человек).
       Наши народы делятся на людей и начальников.
       С людьми виделся. С начальниками, официально представляющими Россию в Чечне, — нет: за день до отлета из Москвы мне позвонили из президентской администрации и сообщили, что г-ну Чернышеву, которому официально поручено заниматься поисками пленных, не до меня. Он выполняет, срочное поручение г-на Рыбкина.
       Что же такая за срочность, если и российская, и чеченская стороны знали, зачем — и с чем — я еду?! Нашел время Мовлади Удугов, вице-премьер. Наши начальники всегда слишком заняты...
       А ехал я со списком лиц чеченской национальности, которые содержатся сейчас в тюрьмах и следственных изоляторах МВД России, заключавшим в себе 462 фамилии.
       Я попросил чеченскую сторону выверить этот список: ведь еще год назад Аслан Масхадов сказал мне, что Чечне не нужны "саратовские уголовники чеченской национальности". Думаю, что сейчас мало что изменилось.
       Хотя нет, изменилось все.
       Пленные, повторяю, стали товаром, и для родственников тех, кто находится в наших тюрьмах, важнее вызволить близкого, и для них без разницы, был ли человек боевиком или бандитом с большой дороги.
       Потому сегодня, как рассказали мне, отец рецидивиста, отбывающего уже третью ходку, купил себе двух пленных: авось, пройдет. А другой разжился уже двадцатью пленными и предлагает каждого за тысячу долларов. А третий собирается сделать покупку, чтобы выручить сына — мелкого разбойника...
       О, времена, о, время...
       Что же мы наделали?...
       Руины, пыль, развалины...
       А жизнь — идет!
       Почему-то в городе на каждом шагу — киоски с ксероксами. Хлеб горячий... Бесчисленные базарчики, на которых можно купить все, кроме водки, вина, пива: запрещено.
       Дети бегают, много молодых людей с автоматами. Да и не смотрят на тебя косо, нет — нормально разговаривают и даже улыбаются.
       Но война еще вот она, рядом, у порога.
       Ежедневно подрываются на минах дети. С ужасом думаю, какие тайны несет в себе "грозненское море": сколько загубленных жизней оно скрыло...
       Война закончилась. Уроки ее мы всВ еще не прошли.
       Об одном из уроков мы говорили с Мовлади Удуговым:
       Однажды вы заявили, что располагаете материалами, проливающими свет на истинные причины и истинных виновников этой кровавой бойни. Мы ждали эти материалы — и не дождались. Когда же будут обнародованы эти факты?
       — А какие факты еще нужны? Нужен документ, где, допустим, Коржаков пишет, что надо совершить нападение на Чеченскую Республику? Такого документа просто не существует...
       — Естественно... Но меня больше интересуют финансовые аспекты этой войны... "Новая газета" уже приводила эту цифру: в разгар августовских боев правительству Завгаева было выделено 245 миллиардов только по трем статьям: на экологию, картографию и рыболовство... Чечня стала "черной дырой", куда уходили триллионы и триллионы... И мы надеялись, что из ваших источников узнаем, кто заработал на этой войне...
       — На этой войне заработали очень многие люди, в том числе Завгаев со своей администрацией, российские генералы высшего звена, те российские деятели, которые осуществляли общеполитическое прикрытие. В первую очередь это Лобов, который был секретарем Совета безопасности и являлся патроном Завгаева... Деньги получали очень многие... Деньги сюда перечислялись, здесь они обналичивались...
       — Классическая схема...
       — Могли быть тысячи вариантов к этой схеме. Но факт остается фактом... Это и администрация Завгаева. А еще раньше этим занимались Хаджиев, Гантемиров... До 94-го года через каналы ФСБ в Чечню шли многомиллиардные суммы для группировки Автурханова в Надтеречный район. И особо это не скрывали... Вы помните, задержали тогда полковника ФСБ (тогда ФСК), который рассказывал, кому и за что он давал деньги: Лабазанову, Автурханову, Хаджиеву, Гантемирову... Только по спискам, которые попали в наши руки, до 94-го года через группировку Автурханова в Чечню было завезено до 10 тысяч стволов автоматического оружия. Причем это оружие выдавалось по линии ФСК. Все всё знают... Знают в Москве, знают в Кремле, знают в спецслужбах... Так что как можно ожидать от нас чего-нибудь сногсшибательного?..
       — Если бы вы не обещали...
       — Я обещал сказать то, что я знаю. Во время переговоров в 95-м году был человек от Коржакова, который предлагал за определенную сумму...
       — Какую, за что?
       — Что за пять миллионов долларов будут прекращены бомбардировки. Был такой человек... Он пытался выйти на Джохара. Мы отказались, так как боялись ловушки. Да и, честно говоря, такой суммой денег мы не располагали. Это было бы для нас очень тяжело... Это факт, который я могу подтвердить. Об этом человеке от Коржакова знают наши полевые командиры, знает наше руководство... Мы знаем, кроме того, имена всех непосредственных организаторов этой войны...
       — Назовете?
       — Это бывший министр иностранных дел Козырев, Лобов, Шахрай, Егоров...
       — О, я ждал, назовете вы Егорова или нет... Его роль наиболее зловеща... Вы знаете, где он снова всплыл?
       — Где?
       — В Центробанке, замом управляющего...
       — Ну, понятно... Егоров — это военный преступник, который должен нести ответственность без срока давности...
       — А Грачев?
       — Грачев... Я могу только сказать мнение Джохара по поводу Грачева...
       — И какое?
       — Джохар всегда считал, что Грачева заставили... Но по мне Грачев — преступник, который должен нести ответственность... Ну кто еще... Куликов, который сделал свою карьеру на чеченской крови... Коржаков... Мы неоднократно пытались выходить на Коржакова, когда еще была полностью заблокирована связь с Ельциным... Просили соединить, пытались договориться...
       — Вы сами с ним говорили?
       — Да, один раз... Но я, когда с ним разговаривал, представился как помощник Джохара, не называя свою фамилию... Я обратился к Коржакову с просьбой организовать телефонный разговор Ельцина с Джохаром — безрезультатно...
       — Мовлади, скажите, прав я или нет?.. Как только бюджетные деньги уходили на восстановление разрушенного, так тут же начиналась очередная бомбежка. И — концы в воду...
       — Ну это законы войны... Где война, там и огромные деньги. Так что не надо думать, что где-то кто-то все специально рассчитал. Просто по ходу войны те, кто имел рычаги влияния, имели возможность зарабатывать и извлекали из этого максимальную выгоду. Если на восстановление вокзала в Гудермесе было потрачено очень много денег, то эти деньги они и списали под бомбежку, разрушив вокзал. Процессы были неконтролируемы... Война, и в этом я убедился на собственном опыте, порождает совершенно новые законы, которых нет в мирное время...
       И, конечно, я не мог не спросить о том, откуда же боевики брали оружие.
       — Продавали все — от генералов до рядовых. Оружия из-за рубежа поступало очень мало, да и зачем?
       Вот что мне рассказал бывший полевой командир К.:
       — Практически мы не имели дело непосредственно с вашими старшими офицерами и генералами. На это были посредники. Так, однажды мне сообщают, что один полковник хочет продать машину с установкой "Град" и "КамАЗ" с боеприпасами за пять тысяч долларов.
       — Что-то дешево...
       — Я тоже удивился, но оказалось, что пять тысяч за информацию, когда, во сколько и по какой дороге пойдет колонна: "Град", "КамАЗ" и два бэтээра с охраной...
       — Ну и что?
       — Передали деньги... Одному бэтээру все-таки удалось уйти...
       Сколько, интересно, человеческих жизней на совести этого подонка в мундире?
       Снятся ли ему по ночам загубленные им души?
       Грязно война началась, грязно шла, да и следы после нее — один другого грязнее.
       Но все-таки, все-таки...
       ...Я стою и жду, чем же закончатся переговоры между Лечей Идиговым и Саидом. Отдаст? Не отдаст? Всех? Одного?
       Руслан, водитель, вслух зачитывает кроссворд из газеты "Исламский порядок":
       "Его преподали чеченские воины русским генералам" — слово из четырех букв.
       "Так "оппозиционная интеллигенция" с презрением называла своих соотечественников, поддерживающих Джохара Дудаева" — из пяти букв.
       "То, что пережил почти каждый населенный пункт в Ичкерии" — из семи букв".
       Семь букв! Геноцид? Бомбежка? Террор?
       Что мы все пережили за это время?
       ...Все. Саид решил отдать одного — Лешу Анисимова.
       Остальных — при предоставлении гарантий, которые мы ему обещали: снятие с розыска.
       Он готов был отдать и так, под честное слово.
       Он не верит, что наше слово может быть честным...
       Наутро мы улетаем. Мы говорим всем "спасибо". Мы обнимаемся. Мы говорим, что увидимся на следующей неделе.
       Алексей Анисимов был в плену полтора года.
       За ним никто не приехал, его отец и мать — инвалиды второй группы.
       В Пскове Алексей узнал, что против него возбуждено уголовное дело. За дезертирство. Полтора года назад. По письму военного прокурора Северо— Кавказского округа.
       — Они сошли с ума! — позвонил мне в пятницу Ю. А. Шматов.
       Слава Богу, подумал я, что вывез его из плена один из руководителей области.
       Самое страшное и самое загадочное для меня на этой войне — дети.
       Я ночую в Слепцовске у Лечи Идигова.
       Его дом был в селе Орехово. Дома больше нет. Как и села, каким оно было раньше.
       Он из горящего села выходил с женой и двумя детьми.
       Десятилетняя Рита боится самолетов и после того, что случилось там, очень мало разговаривает.
       Она смотрит на человека, не отрывая глаз. Тебе трудно не ответить на этот взгляд. Она всегда улыбается.
       Утром она берет мою сумку и несет ее до машины.
       — Что ты, не надо, — шепчу я ей.
       Она отрицательно машет головой.
       Прости меня, девочка...
       Я вернусь...
        
       
P.S. Несколько дней редакция газеты вела переговоры с администрацией президента, "комиссией по пленным", сотрудниками спецслужб. В пятницу руководитель комиссии генерал Золотарев и зам главы администрации президента Севостьянов подтвердили: бумагу о "снятии" полевых командиров из федерального розыска организуют. Значит, Юрий Щекочихин и майор Измайлов улетят в Грозный за тремя ребятами. Мы, в свою очередь, пытаемся искать по тюрьмам чеченцев. Акция "Новой газеты" "Забытый полк" продолжается.
       
       Юрий ЩЕКОЧИХИН, Грозный — Москва
       
24.03.97, "НОВАЯ ГАЗЕТА — Понедельник" N 12
       
       

2003 © «НОВАЯ ГАЗЕТА»