ЮРИЙ
ПЕТРОВИЧ
ЩЕКОЧИХИН

(09.06.1950 – 03.07.2003)
  
Юрий Петрович Щекочихин
  

ПУБЛИКАЦИИ
В ДРУГИХ ИЗДАНИЯХ


ЩЕКОЧИХИНСКИЕ ЧТЕНИЯ

БИОГРАФИЯ

ПУБЛИКАЦИИ
В «НОВОЙ ГАЗЕТЕ»


ПУБЛИКАЦИИ О
ЮРИИ ЩЕКОЧИХИНЕ


ФОТОГРАФИИ

ВИДЕОАРХИВ

БЕРЕГИ СЕБЯ
    
       
Человечество — это человек.
       Люди — это тоже человек.
       И государство — человек.
       Иногда я вдруг просыпаюсь с чувством ненависти к тем, кто одно ставит выше другого. Я понимаю, что не прав. Что есть идеи, способные спасти мир. Есть люди, которые, спасая мир, опираются на эти идеи. Есть наконец-то политики (а в силу сложившихся обстоятельств я иногда с горечью отношу к ним и себя самого), которые утверждают, что идеи, которые они проповедуют, спасут человека от человечества. Вытащат из проруби, из горящего дома, перехватят нож, нацеленный в сердце...
       Но, стоп, стоп...
       Я не об этом. Я же хотел о другом.
       О полковнике главного штаба внутренних войск России Александре Александровиче Чикунове, чьи кассеты с песнями о горечи и предательстве чеченской войны, официально называемой восстановлением конституционного порядка, разлетаются по России, как раненые птицы...
       Ладно. Как мы познакомились
       Кто помнит военный аэродром в Моздоке, тогда, в конце января 1995 года, тот помнит, как это было.
       В Москву, в Москву... В свою редакцию, успеть написать, успеть напечатать.
       Мне сказали: "Борт есть. Тебя берут..."
       Возле борта стояли пилоты, с сомнением смотревшие на мои черные от грозненской грязи джинсы. Какие-то важные полковники. Два не менее важных генерала. Они были чистыми. Они возвращались с войны.
       За день до этого, в Северном, грозненском аэропорту, где располагался хорошо защищенный штаб нашей группировки, меня поразило брезгливое шараханье какого-то генерала в чистеньком камуфляже от новосибирского полковника Юры Зайцева в камуфляже грязном, когда тот спросил его, можно ли подбросить этого журналиста на самолете командующего до Моздока.
       Генерал даже не ответил. Он просто чиркнул по нам холодным начальственным взглядом и пошел дальше, и я помню, как Юра Зайцев смущенно взглянул на свою замызганную куртку...
       Ты, идиот... Ты же толкнул ребят на эту бессмысленную, грязную и нелепую войну! Ты, ты... А с полковником мы только-только ушли от пуль снайперов в центре Грозного. Там на наших глазах был сбит российский флаг над зданием бывшего обкома партии, по мнению одних, называвшимся дворцом Дудаева, а других — рейхстагом. Над этим рейхстагом по очередному идиотскому приказу пацаны, убежденные вашей преступной романтикой, падая поочередно замертво, этот флаг поднимали. Как я узнал впоследствии, доставили семь российских флагов, убеждая всех, что полк носит тот же самый номер, что и тот, который поднял Знамя Победы над рейхстагом.
       Я все это хотел крикнуть этому незнакомому мне генералу.
       Но ничего, естественно, не крикнул. Может быть, он такой же командированный, как я? Но, скорее всего, это я прикинул сейчас, просто испугался. Ведь завопи я тогда — так и не добрался бы до Моздока.
       Так вот, когда погрузились в тяжелый "Ан" (а людей все прибывало, и эти люди, как мне показалось, в этой войне были просто свидетелями, судя по их парадной камуфляжной форме), вдруг случилось одно происшествие: из кабины самолета с уже включенными двигателями вышел пилот и сказал, что самолет надо всем покинуть.
       Какой-то полковник что-то грозно заверещал... "Раненых везут", — смущенно объяснил пилот.
       Потом мы стояли на летном поле в томительном ожидании и еще, наверное, в тревожных размышлениях: а если не поместимся в этот самолет, то когда следующий? Вечером? Завтра? Никогда?
       Вы знаете, даже сейчас, спустя два года, когда уже и война кончилась, я не могу забыть ни те вертолеты, откуда кого-то выносили, а кто-то выходил сам; ни те четыре деревянных ящика — "груз 200", поднимаемые аккуратно в самолетное чрево; наконец, удивленные глаза парнишки по возрасту, показалось мне, не старше в ту пору моего шестнадцатилетнего сына, которого пронесли на носилках мимо нас.
       Да, мы тогда все улетели... Все уместились...
       Я приткнулся с какими-то людьми на мате в хвосте самолета, думая тогда, естественно, о том, о чем должен написать, и написать срочно, чтобы не задержать уже готовый к печати номер. И вдруг меня позвали:
       — Что ты там лежишь? Иди, уместимся...
       Я сел между двумя людьми в грязных камуфляжах.
       — Вижу, какой-то седой боец в грязных джинсах лежит... Потом вижу — лицо вроде знакомое... — произнес, заикаясь, мне один из них.
       Так мы познакомились с полковником Александром Александровичем Чикуновым, только что вышедшим из госпиталя после контузии.
       Сейчас я не вспомню точно, что я от него услышал тогда, в самолете, что — потом, что я узнал о нем тогда, что — после, в дальнейших командировках в Чечню.
       Наверное, тогда он рассказал мне, как он ворвался в блиндаж генерала Рохлина и заорал: "Что же вы по своим-то лупите!"; как уже в госпитале, когда, чудом оставшись в живых, он увидел мать скорее уже погибшего солдата, которая растерянно показывала справку, выданную ей в майкопской бригаде, полегшей в победоносном штурме Грозного: "Ваш сын в списках живых, мертвых, пропавших без вести не значится"; как места раненых занимал мародерский багаж из "гуманитарной помощи", загружаемый в самолеты ошалелыми от предательства генералов солдатами; о зверствах омоновцев, насилующих шестнадцатилетнюю чеченскую девчонку; о том, как на его руках умирал пацан со словами, которые потом стали строчкой его песни: "Только маме не говорите"...
       Наверное, тогда. Но, может быть, позже... Уже в Москве. Уже через месяц. Или — через полгода. Или — через год.
       Но тогда я понял то, что уже почувствовал сам, — как он ненавидит эту войну, и что только грачевские генералы в генштабе и вожди в Кремле были убеждены, что воюют за целостность России...
       Мы подлетали к Чкаловску.
       — Сынки... — подозвал он двух солдат с акээмами, летевших по какой-то военной надобности в Москву вооруженными. — Если кто выйдет из самолета раньше мертвых и раненых — открывайте огонь на поражение. Приказываю...
       — Есть... — ответили ребята...
       Я не позабуду этого.
       Думаю часто, может быть, постоянно: а для чего ему все это надо?
       Фергана, Сумгаит, Баку, Карабах, Осетия, Чечня... Пять нашивок за ранения... Денег — просто никаких. Семью из Владикавказа — и ту только что перевез: все, что дала ему Родина до этого, так это кровать в подвальной офицерской общаге. В комнате, которую он делил с полковником, которого страна наградила кроватью за участие в миротворческой миссии в Боснии.
       Зачем? Почему? Что это за люди? Что им чеченцы?
       Чеченцы — враги русских, русские — враги чеченцев: все это придумали те, кто сам никогда не стрелял в другого человека, но убивал целые поколения резолюциями на документах.
       Нет, нет...
       В чем-то мы не разобрались, чего-то не понимаем. Принимаем за российское офицерство то недоумков типа Грачева, то ряженых типа Терехова.
       А это офицерство есть. Оно никуда не делось.
       И без них никуда не деться.
       И их-то не вините.
        
       
P.S. Я, кажется, впервые в жизни переступил границу, которую раньше старался не переступать, — написал о человеке, ставшем однажды мне очень близким и остающемся близким по сей день. То есть написал о человеке, которого считаю своим Другом.
       У меня немало друзей. Я никогда не осмеливался написать о них, а когда осмеливался, то было уже поздно: они не могли ни услышать меня, ни прочитать.
       Здесь, наверное, случай особый.
       Впервые в своей жизни я очутился в мире, в котором даже в страшных снах не мог представить собственное присутствие. И впервые я познакомился с пахарями войны, эту войну ненавидящими и презирающими тех, кто их на эту войну послал. И тем не менее делающими свое дело и закрывающими своими телами необученных пацанов, брошенных в это пекло.
       "Родина, не забывай меня..." — уже врезалась в сознание многих эта строчка из песни Сан Саныча Чикунова, разнесенная тысячами магнитофонов.
       Прощаясь, он не говорит: "До свидания". "Береги себя", — говорит он на прощание.
       Береги себя.
       Берегите себя.
   
       Юрий ЩЕКОЧИХИН
       
17.02.97, "НОВАЯ ГАЗЕТА — Понедельник" N 7
       
       

2003 © «НОВАЯ ГАЗЕТА»